Пусть дети танцуют буги
He told me
„Let the children lose it
Let the children use it
Let all the children boogie“
Оглавление
Starman
Я живу за городом в гордом одиночестве. По вечерам меня не навещает даже городской шум и лунный свет. Но в этот вечер всё же был у меня один причудливый гость.
Вынося мусор, я заметил странную сгорбленную фигуру, копошившуюся в моём мусоре. Я жутко испугался и схватил первое, что попалось под руку (кажется, это была газета на веранде) и замахнулся на неприятеля. Но на моё удивление, он успел повернуться ещё до удара, ещё до звука, как будто он уже знал обо всём, что случится.
— Разве я настолько жалок, чтобы прихлопнуть меня словно муху? — посмеялся он, и голос его был такой далёкий.
— Кто ты? — настороженно спросил я. — И что тебе здесь нужно?
— Можешь называть меня археологом, скра-ра-ра… Я пришелец, как вы, люди, говорите. Хобби у меня такое, по выходным прилетаю на Землю и смотрю, как люди живут.
— Ну не в мусоре же копаться!
— Если делить всё на мусор и немусор и так быстро отметать, то можно ли сделать полное представление о чём-то, не правда ли?
— И то правда…
Подобные философские мысли я никогда не переваривал. Каждый раз они у меня вызывали сбой, будто я пытался в уме посчитать число пи.
— Может… Тяпнем по пиву? — неловко предложил я. Пиво — лучший козырь, если не знаешь, о чём дальше говорить.
— Не знаю, что такое «пиво», но «тяпнуть» я узнаю в любой вселенной! Ссскраа-ра-ра-ра-ра!
Он заливисто засмеялся (если это вообще был смех), будто вспомнил свои какие-то «инопришленские» приколы.
— Если уж ты настаиваешь, то не могу отказаться.
И уже через минуту пена радостно шипела и лилась из банок… Мне кажется, уже у меня пойдёт пена, если он ещё хоть раз засмеётся!
— Ммм, прям как моя родная «жоулээ»! Один в один! Видимо, на Земле люди тоже любят тяпнуть на выходных.
— И не только на выходных! — со смешком заметил я. — Слушай, а зовут-то тебя как?
— Моё имя слишком длинное, язык сломаешь! Даже мои сородичи… Да что они — я не могу своё имя произнести! Можешь звать меня… Ну, например, Антр!
— А я Дэвид! Приятно познакомиться!
— И мне. Я ещё ни разу не пробовал болтать с людьми за баночкой жоулээ.
— Ни разу?! — удивился я. — Тогда как же ты вообще меня понимаешь? Ты что, можешь выучить любой язык, только услышав пару фраз?
— Пфф, ты меня за гения держишь? — прыснул Антр. — Я не настолько задрот для такого, это всего лишь телепатия. Я посылаю мысль напрямую в мозг, обходя языковой барьер.
— Ничего себе «всего лишь»! Мы, люди, даже говоря вслух не можем мысли донести, а ты «всего лишь»!
— Да и у нас не шибко иначе. Телепатия может донести мысль, но кто сказал, что она может её разжевать…
Мы замолчали, каждый задумавшись о своём. Пауза была слишком долгой и жутко неловкой.
— Может выпьем? За… За… Хмм… Ну, даже хотя бы за нашу встречу?
— Скраа! За нашу встречу! За здоровье наше и наших детей!
— И наших детей…
И ещё две банки зашли за милую душу.
— Нааашииих… Детееей… — пронёсся расслабленный голос Антра; кажется, даже никакая телепатия не скроет пьяный говор.
— Ну и как ты поживаешь, брат Антр? Наверное, космическая жизнь безумно крутая.
— Мдаа, крутая… Но жизнь на моей планете — скука смертная. Всё, как всегда, никаких изменений…
— Никаких изменений… Как я тебя… — я рыгнул, не успев закончить фразу. — Как же я тебя понимаю.
— Агааа… — тоскливо протянул мой гость. — И дети непонятно чем занимаются… И начальники… Муу… Муу…
— Муууудаки! — подхватил я.
— Мммудаки! Да! Скра-ра-ра, ммуууудаки…
Мы уже окончательно напились, да так, что ноги не держали нас. Мы развалились на холодной ночной траве, и когда наши веки уже стали схлопываться, я услышал последнюю, еле внятную мысль пришельца.
— Пусть дети забудут это… Пусть дети используют это… Пусть дети танцуют буги…
Сапёр
В вечер трудного дня, когда ничего не ладится, Иван Петрович выходит на свой небольшой участок за домом и начинает работать. Нет, он ничего не выращивает и не собирает. Он копает минное поле. Ещё со Второй Мировой войны поле было усыпано противотанковыми минами. И уже последние несколько лет он разминировал поле.
Работа — техничная. Ждёшь, когда металлоискатель завопит в предвестии металла, захоронённого под землёй. Металла, но не всегда мины. Часто металлоискатель находит потерянный молоток или жестяную банку, но всё равно усердно оповещает о своей находке. Но когда Иван Петрович откапывал то, что искал, он принимался за самую сложную, ювелирную часть.
Он обкладывал себя всеми инструментами, какие у него только были: отвёртки всех размеров и даже с разными видами резьбы, пинцеты, кисти для смахивания пыли, лупы, бинокулярные очки, скальпели… Со стороны это зрелище выглядит поразительно и даже вызывает ужас. И с этим же ужасом Иван Петрович начинает разбирать мину. За несколько лет он уже достаточно набрался опыта, чтобы на взгляд определить тип мины и решить, что же с ней делать. Раньше ему приходилось часами определять, что же за механический зверёк перед ним — и это было очень важно, иначе зверёк мог не просто отцапать палец, а разорвать всё его тело и вместе с ним забрать в могилу всё поле и дом. Хорошо, что и отец, и дед умели обращаться с инструментами и даже передали некоторые познания о сапёрном деле Ивану Петровичу.
Но иногда, в особо тяжёлые дни, его посещает мысль: «Зачем всё это? Что, если просто повернуться к минам спиной и упасть, как будто это не смертельная бездна, а всего лишь мягкий матрас. Вдруг мины даже не сработают? А если всё-таки взорвутся? Останется ли после взрыва хоть что-то ценное, что вообще стоило защищать и лелеять?»
Сегодня такая мысль снова посетила его. Он долго смотрел на свои руки и глубоко дышал, как будто надеясь, что жалкие потоки воздуха смогут остановить его. Голова его начала тяжелеть, и он поднял голову к небу, чтобы вдохнуть больше свежего воздуха. И первым, что он увидел после многочасовой рутинной работы, был закат. Он был такого нежно-розового цвета, как будто Иван Петрович сейчас сидит не на отголоске ужасов XX века, а в каком-нибудь волшебном детском мультике, где детишки смотрят в небо, мастерят скамейки и танцуют вместе с бегемотами-облаками… Возможно, что-то такое сейчас смотрит его дочурка…
— Сейчас я слишком устал… Я не в состоянии работать, — посещает его усталая, но куда более разумная мысль.
Оставив инструменты и мину на своих местах, даже не пряча их обратно, Иван Петрович уходит в дом. Мины никуда не убегут, он ещё вернётся за ними. И уходя, он позволил себе последнюю мысль о поле:
— Дед копался тут… За ним — мой отец, а потом и я… Надеюсь, на мне эта цепь прервётся… Дай Бог, чтобы у наших детей не было никакого поля…
Пустая камера
Он любил играть в игры. В теннис по пятницам ровно в 19:00. В байки и анекдоты, повторяющиеся из раза в раз. В «деловые переговоры», то и дело размениваясь с женой бумажками через адвокатов, как важными государственными документами… В один день, вернувшись из суда, он решил сыграть в последнюю игру.
Он достал из стола револьвер и 5 патронов. Он даже не был уверен, реально ли он стреляет, или это просто декоративный образец. Трясущиеся пальцы не помешали ему быстро вставить каждый патрон один за другим в барабан и подставить к виску. Он так спешил, будто боясь, что его настрой уйдёт с минуты на минуту. И сняв предохранитель, он остановился.
Он начал тонуть в нерешительности — бравада стала ослабевать. Но палец совершил последний рывок и нажал на курок… А в ответ прозвучал слабый щелчок. Камера была пуста.
Ноги больше не могли его держать. Вся его напыщенная сила уже не могла сдержать его слёз.
— Какой же я… Позёр… Жалкий, немощный позёр… Я даже не могу нормально застрелиться…
— Разве это не та «удача», о которой ты меня просил?
Он остановился, и слёзы остановились в нерешительности на его щеках, будто боясь падать дальше. Он огляделся, но так и не понял, откуда звук. Ему начало казаться, что бессонница опять дала о себе знать.
— Я дал тебе возможность, чтобы ты смог познать любовь. — продолжал Голос. — Ну, вот твоя «удача». И что ты выбрал? Снова играть и унижать себя? Самоуничтожение — форма гордыни, слышал о таком?
Голос, на удивление, звучал не успокаивающе или мудро. Голос атаковал. Атаковал активно и надменно. Он впал в ступор — от Голоса, свалившегося из ниоткуда, он мог ждать что угодно, но только не нападение.
— Я… Да как ты смеешь?! — наконец заговорил он, пытаясь неуклюже защитить себя. — С чего это «гордыня»? Я просто…
— Просто кто? Давай, скажи-ка, интересно узнать, кем ты себя видишь в своих влажных фантазиях! Думаешь, должен был быть гением сто пядей во лбу или богатеньким мешком? Ты — тот, кем назвался. Выбрал простейший путь… Думаешь, суицидником так просто быть? Думаешь, в суициде будет твоя «любовь»?
— Любовь-любовь… — фыркнул он, уже заведённый от наглости Голоса. — Да это пустой пафосный трёп! Ты Лермонтов? Или богослов? В мире нет ни любви, ни смысла. Это лишь выдуманная бредятина!
— Ну и как, твой пистолет дал тебе смысл? — ухмыльнулся Голос.
Он хотел возразить, но Голос не собирался ждать, пока он вдоволь наглотается воздухом.
— Думаешь, ты такой особенный и обделённый? — продолжал Голос. — Все хотят любить. Даже тупые заезженные анекдоты, которые травят твои дружки — попытка. И ты тоже попытался. Было бы тебе плевать, ты бы просто гнил, но пистолет бы не взял. И уж точно не зарядил бы только пять патронов. Поэтому ты и позёр.
Тут он встрепенулся, и ещё не утихший гнев смешался с немым вопросом в его глазах.
— Так где же шестой патрон? Вместо него ты зарядил надежду? Ради чего, если ты так хочешь сдохнуть?
Он посмотрел на стол, и действительно — шестой патрон лежал в незакрытом ящике.
— Ты говоришь, нет любви? Хорошо, хорошо! А ты сам-то можешь сказать, что было бы, если бы миром не правила любовь? Ты сам понимаешь, что будет?!
Он уже начал подбирать слова, но Голос даже не стал останавливаться.
— В нём бы остались одни ходячие мертвецы. Как ты.
И Голос исчез, так и не дав ответа, оставив его одного наедине с револьвером и шестым патроном.
. . .
Посидев в тишине — может, прошло всего 15 минут, а может, и несколько часов — он заметил, как сильно нагрелись его уши и лицо. Все эти мысли — про пистолет, про патроны, про позёрство — его совершенно выбили из сил. Наконец он встал и пошёл в ванную облиться холодной водой. А пистолет, который давно вывалился из его рук, остался лежать на полу.
Анархист
Я сижу на лавочке, пью лимонад жарким летом. Подсел мужик — с длинными волосами, в блестящих круглых очках — и, казалось, сиял даже ярче, чем самое палящее солнце. В руках он держал банку дешёвого пива. Мужик чокнулся со мной и говорит: «Ну, с праздником!».
— С каким-таким праздником? — удивился я.
— Сегодня я убил государство, вхаха.
— Чё? Террорист, что ли?
Я не испугался, скорее, остался в замешательстве.
Мужик махнул рукой.
— Да нет же, это я образно говоря. Как в одной пьесе… «Я свободен как птица. Ушёл с зубной щёткой и десяткой в кармане».
— Не понял отсылку… — признался я.
Я чувствовал себя неловко, но уже не так тревожно. Да и мужик притягивал к себе внимание и вызывал любопытство. От такого, как он, не ожидаешь солнечного удара.
— Так… И что же за государство ты завалил? — решил я наконец у него уточнить.
— Ну как завалил… Пока временно аннексировал, к сожалению. Или к счастью, не знаю… Знаешь это ощущение бесконтрольной радости? Ничего не случилось, а кажется, что всё в мире идеально, всё стоит на своих местах. Никто мне ни начальник, ни главнокомандующий, ни бог — вся свобода и вся сила в моих руках.
— А, кажется, понимаю… Ну, у меня тоже что-то в духе… аннексии.
— Ну тогда… За аннексию наших внутренних государств!
— За аннексию! — сказал я вдруг совсем уверенно.
Но наш банкет прервал полицейский. Он подошёл к нам и сказал Игорю:
— Здесь распитие алкогольных напитков запрещено, уберите банку или оплачивайте штраф.
На что Игорь даже глазом не повёл, достал 500 рублей и дал полицейскому со словами «Вот за штраф».
Тот удивился и впал в ступор. Но он всё же забрал деньги и молча ушёл, ещё пару раз покосившись в нашу сторону.
Я уставился на Игоря, а тот невозмутимо пожал плечами:
— Что? Купил себе разрешение на распитие.
Мы ещё недолго посидели, пока наши напитки окончательно не иссякли. Игорь бросил банку в урну:
— Ладно, мне уж и пора. Аннексия не ждёт. Бывай.
И он ушёл, даже не успев поймать моего прощания. Он напевал что-то про бункер и сладкий пряник, а я остался с тем же недоумением, с каким и встретил это солнцевоплощение.
Недоумевал я так сильно, что даже не сразу заметил, что в бутылке уже давно не было лимонада. Кинув её в урну, я ещё посмотрел немного на последний хмельной след Игоря.
— Хм… Что же за песня такая… «Ржавый бункер… Та-та та-та-та…» — пытался я вспомнить.
И с этими словами, тоже напевая что-то про пряник и сапог народа, побрёл домой.
Последний час декабря
Никогда бы не подумал, что я мог бы так быстро бежать в Мак. Сердце бьётся так быстро, что мне кажется, оно реально разорвётся… Светло-то как, глаза от света болят, а меня ещё угораздило по такой жаре бежать.
Надеюсь, она не ждёт слишком долго? Господи, не верится, что я бегу на свидание… Да ещё и чтоб она сама предложила…
Надо бежать быстрее… Вдруг она уже ждёт? Или она уже устала ждать и ушла? Или даже не приходила? Или…
Я забежал внутрь и тут же стал оглядываться. Я вертелся на месте, хотя телу казалось, что я всё ещё бежал. Я ещё никогда быстро не бегал.
Свободных мест было очень мало. Кто-то был в компании друзей, кто-то — среди членов семьи… Но её… Кажется, не было…
Я осмотрелся ещё раз. Прошёлся снова. Её… Правда нет… Ладно. Ладно, не страшно. Не, обидно, конечно, но не страшно. Хотя бы из дома вышел, пробежался. Всегда нужно находить плюсы.
Я уже открыл дверь и собрался выйти на улицу… Как меня остановила рука на плече.
— Куда это ты собрался? — услышал я знакомый голос из-за спины.
Она всё-таки пришла.
— Я… Думал, что ты… ну… Там, может…
— Да ладно, разминулись просто, не переживай. Пойдём, — и она повела меня вглубь ресторана.
Мы быстро сделали заказ, и через минут 15 уже сидели за столом.
— Когда ты заходил, — начала она, — ты в наушниках был. Что слушал?
— Ну… Вроде из «Секрет» что-то… — я полез в телефон. — Да… «Последний час декабря».
— Не слышала, запишу себе.
И она правда записала что-то в телефоне. Это ничего не значит. Кто не записывает всякие безделушки в заметки, чтобы потом про них успешно забыть.
— А ты музыку часто слушаешь?
— Да я в наушниках почти всегда. Рок в основном слушаю… Что-нибудь спокойное такое… Недавно вот на Харрисона подсел.
— Харрисон? — её глаза приоткрылись в лёгком удивлении. — Ну-ну… И что тебе из него нравится? Сольное творчество или в составе Битлов?
— Ну… «Here Comes The Sun» очень нравится… «While my guitar gently weeps», но… Из Love лучше звучит… «Something» крутая… Гимн любви, что-ли…
— Оо, так ты романтик? — она улыбнулась.
— Да не-не, чего сразу…
— Я и не дразню. Правда. Это довольно мило.
Слово «мило» было как хлёсткая пощёчина после бессонной ночи. Я пытался всмотреться в её лицо, в её взгляд и не мог понять, что оно значит. Она… Так шутит? Непохоже. Тогда…
— Обидно только за него… — продолжала она. — Большую часть песен задавили Леннон с Полом, Харрисону не так много манёвра дали, а Ринго и подавно…
— Ну, знаешь… Надо представить Сизифа счастливым, вхах…
Её глаза чуть приоткрылись в лёгком удивлении. Голос стал чуть тише и ниже, опускаясь в лёгкую игривую интонацию.
— Вот как? Даже если мир холоден и равнодушен?
— Ты… Читала?
— Читала. Камю. Приятный автор. Но голову, конечно, поломаешь, пока ранние труды будешь читать, да?
— Ага… Есть немного…
— И как, тебе сильно нравится Камю? Или так, забавная концепция?
— Ну почему забавная… Интересно довольно. Да и абсурдизм довольно чётко описывает мир, на мой взгляд… Миру же и правда нет до нас дела. Он же не живой, чтобы нас жалеть или ненавидеть. Звёзды, планеты, природа… Они просто есть. Но нет довлеющего смысла над нас. Это даёт свободу, но… Грустно.
— Грустно? Почему? Потому что нет того, кому ты не равнодушен?
— Ну да… Что-то типа того…
Мне показалось, что она как-то слишком внимательно на меня смотрит, что меня ещё больше смутило. Мои щёки ещё никогда так не горели. Но и она не была спокойна — в её голосе читалось что-то между смущением и игривостью:
— Ну знаешь… Это с какой стороны посмотреть…
Она потом что-то говорила ещё, но я слышал её как сквозь завесу… «С какой стороны посмотреть»… Посмотреть… На что? Она…
Но день не мог быть бесконечным. Мы совсем не заметили, как на улице стемнело. Пора идти. Выйдя из Мака, мы пошли в сторону остановки — нам было ехать в одну сторону.
— …Так что, думаю, «вечное возвращение» будет даже пожёстче абсурдизма… — говорила она, немного дрожала.
— Ты чего? Всё в порядке? … Или холодно просто?
— Д-да, есть немного… Но не беспокойся, я… — начала она, но видимо, ей было сложно игнорировать ветер.
И я снял свою зипку — было и так довольно тепло — и накинул на её плечи.
— Ты…
— Правда? Да вроде нормально…
— Вхах, «нормально»… Ты такой скромный! Это не «нормально», это… Ты правда очень чуткий. И нежный. Даже если сам не замечаешь… Это я в тебе и люблю… Да и в целом. Я тебя целиком люблю.
. . .
Я… Что? Я что-то пропустил? Может, не услышал начало шутки или…
— Любишь… Как друга, в смысле? — выдавливаю я из себя с неловким смешком.
— Нет, глупый… Как парня. — сказала она, как что-то само собой разумеющееся. Как дважды два четыре. — Тебе часто говорят «Я люблю тебя как друга», вхах? Как парня я тебя люблю, дурень.
— Правда? Ты… так думаешь?
— Конечно, а как ещё?
Она протянула мне руки, и я даже не сразу понял… Она… хочет обнять меня?..
И когда я её обнял, я уже больше не мог сдерживать слёз. Обычно, когда я плачу, мои глаза разрываются от боли даже от одной слезинки. Не люблю плакать. Но сейчас это была такая отрада. Мои слёзы текли так… Естественно… Легко… В них не было боли, только тихая радость — война окончена.
Michelle, ma belle
Мои ноги начали затекать. Пора менять стратегию. Ходить от диванов до барной стойки и обратно, мне кажется, не лучшая тактика знакомств с девушками. Но и других идей у меня пока нет. Ладно, если бы это была обычная девушка. Но нет — это француженка. Я даже не мог себе представить, что на русских вечеринках можно встретить иностранок, да ещё таких красивых. Она сидела в окружении своих подруг, попивая какой-то сок и изредка давая короткие комментарии. Она скучающе смотрела по сторонам, как будто искала что-то.
Вдруг её глаза блеснули — она уже смотрит в мою сторону. В её взгляде проснулись любопытство и вызов… Аж не по себе стало… Меня раскрыли. Больше нет возможности прятаться.
— Salut, mon chéri! Pourquoi me regardes-tu comme ça? — сказала она, когда я подошёл ближе.
Она говорила так быстро, как порхает колибри. Невесомо, легко, стремительно. И это меня очень смутило… Настолько, что я даже не сразу смог придумать, что ответить. Точнее, как ответить, чтобы она поняла.
Когда я опомнился, я поспешно достал телефон и начал вбивать текст в переводчик. И пока она испытывала меня своим любопытным взглядом, я показал ей экран:
«Привет, я ни слова не понимаю по-французски, но очень хотел бы с тобой познакомиться. Ты не против, что я вот так?»
— Ah, c'est ça! — тихо засмеялась она и начала писать ответ.
«Привет-привет! Конечно, не против! Как зовут такого изобретательного парня?»
«Илья.» — неловко напечатал в ответ «изобретательный парень». — «А тебя?»
«Оо, какое милое имя! Русское, да? А меня зовут Мишель.»
Мишель…
«Очень красивое имя» — написал я. — «Благородное, что ли…»
Она кокетливо улыбнулась, но её щёки слегка порозовели.
«А ты ни одного слова не понимаешь на французском?» — спросила Мишель.
«Я знаю всего две фразы. Хочешь послушать?»
Она посмотрела на меня и кивнула… Блин, зачем я вообще предложил?..
Я откашлялся…
— Liberté, Égalité, Fraternité… — начал я и, заметив её пристальный взгляд, добавил, — Mon petit chaton…
Её брови приподнялись, как будто она сама не знала, как отреагировать. Мне стало немного не по себе, но всё обошлось. Мишель посмеялась, и даже как-то не так громко, как до этого.
«Это было очень мило. Правда.» — напечатала она, — «Mon jeune révolutionnaire», — добавила Мишель уже вслух, и в глазах блеснуло прежнее кокетство.
Не знаю, что она сказала. Но думаю, красным щекам это не очень интересно.
Мы ещё немного пообщались. Хотя это, конечно, дико неудобно. Я в разговоре больше люблю качать язык, чем пальцы.
«Слушай, а тебе тут нравится? Или может, ты устала от шума?» — написал я и сразу заметил, как сердце начало колотиться сильнее, как будто хочет не просто выпрыгнуть из груди, а пробить рёбра насквозь.
«Есть немного. А ты хочешь предложить что-то ещё?»
Мои пальцы зависли над экраном в нерешительности, но взлетевшие вверх брови Мишель и её озорная улыбка меня подстрекали. Раз целишься — стреляй.
«Извини, если это будет слишком дерзким предложением, но может, сходим куда-нибудь, где потише?» — я писал очень медленно и подбирал каждое слово, изредка поглядывая на Мишель — «Я бы хотел тебе показать кое-что дома. Только если ты не против.»
Она прочитала сообщение несколько раз, тем же игривым взглядом, но уже как-то медленнее, чем прежде.
«Что ты мне хочешь показать? Что-то большое?» — наконец-то написала она, и её глаза хитро блеснули.
Большое?? Она про…?
«Нет-нет! Просто это мне напомнило о тебе. Ничего плохого! Это хороший сюрприз, честно!»
Я уже успел сто раз пожалеть, что затеял это. Но зря.
«Ладно, пойдём. Веди меня» — напечатала она и протянула руку.
Мы вышли на улицу, начало смеркаться. Мишель снова протянула мне телефон:
«Слушай, ты говоришь по-английски?»
Наконец-то. Вот и время покачать язык.
— «Совсем немного… Так, бегло» — сказал я.
— «Бегло, да?» — отвечала она на таком же беглом английском, но не с «беглой» игривостью, — «А я думала, ты часто так к иностранкам подкатываешь!»
— «Да не, я… Ну, не то чтобы… Ты у меня первая… Не как иностранка, а… В общем.»
Её взгляд медленно стал смягчаться.
— «В общем? То есть… Совсем?»
Она даже остановилась. Я что-то не так сказал? Может, по-английски это по-другому говорится?
— «То есть… Ты… Не целовался даже?»
— «Н-нет… А ты хочешь…?» — сказал я, даже боясь закончить.
— «Хочешь… Поцелую?»
Я сначала подумал, она дразнит меня… Но нет. Её взгляд, её голос, её выражение лица… Она уже не была кокеткой.
Я совсем заволновался и неловко указал на щёку — у меня даже не было сил сказать хоть слово. Но она усмехнулась — и сдвинула мои пальцы на мои губы.
— Mon petit bêta… Un baiser sur les lèvres, bien sûr, — тихо пролепетала она.
— Sur… les lèvres… — неловко повторил за ней я, кивнув головой.
Она приблизилась ко мне — и наши губы соприкоснулись в невесомом коротком поцелуе. Это было так нежно, так приятно… Лучшее, что я когда-либо испытывал. Пока что.
— «Ну как, не слишком страшно?» — её игривость стала возвращаться. Не понимаю, как она так быстро меняется? Дьявол в юбке… Зато какой.
Не прошло и пяти минут, как мы уже поднимаемся по лестнице. Я поспешно открыл дверь и пропустил Мишель в квартиру. Она начала осматриваться, как будто изучая меня насквозь.
— «И что же ты мне хотел показать?» — сказала она, уже оглядывая мою комнату. И взгляд её упал на гитару, стоявшую в углу. — Oh lá lá… «Ты… Играешь?»
— «Немного… Я… Хочу тебе кое-что сыграть. Эта песня мне очень напоминает тебя… Если ты не против»
— «Конечно, не против»
Мои руки немного тряслись, когда я прикоснулся к струнам. Но жаждущий взгляд Мишель, её приоткрытые от ожидания губы меня немного подбодрили. И я начал петь…
Michelle, ma belle
These are words that go together well
My Michelle…
Michelle, ma belle
Sont des mots qui vont très bien ensemble
Très bien ensemble…
И когда я закончил, я даже почувствовал, как кольнуло в носу и в лёгких. Видимо, я слишком старался.
— «Ого… Ты на английском поёшь увереннее, чем говоришь…» — удивилась Мишель. — Mon petit McCartney…
— «Ты мне совсем льстишь…» — смущался я; но я совру, если скажу, что это не было приятно.
— «Даже если ты и не гений, как он… Но ты очень нежный. Очень в его стиле. Знаешь…» — и тут голос Мишель дрогнул. Вся прежняя уверенность — и игривая, и скромная — дала слабину. — «Я думаю, что… Влюбляюсь в тебя.»
Не таких аплодисментов я ожидал за свою игру…
И не такого джекпота…
— «Я… Тоже…» — неловко, но твёрдо ответил я после минутного молчания.
И я аккуратно поцеловал её в щёку… Интересно, у всех француженок такая атласная кожа?
Мишель немного вздрогнула от неожиданности, но тут же тихо усмехнулась.
— Mon petit chaton…
И вдруг в её глазах появилось что-то грустное.
— «Илья… Мне нужно тебе сказать…»
Мишель совсем замялась… Мне стало страшно.
— «Я… Не живу здесь. Я туристка. И я уеду через две недели… Я думаю, важно, чтобы ты знал…»
— «Да?.. Я… Понимаю» — это было логично, но совершенно удручающе… Мой полёт оборвался слишком быстро…
Мишель заметила мой поникший взгляд.
— «Не грусти, у нас ещё много времени впереди. И я буду писать тебе из Франции. Обещаю тебе. Ты мне веришь?» — она мне заглядывала в глаза. Она не просто успокаивала. Она будто вдалбливала. Будто выстраивала во мне уверенность.
— «Да, я… Верю тебе… Очень хочу верить…» — прошептал я и прижался к ней. Мишель обняла меня в ответ и спрятала лицо в моём плече.
На улице тем временем уже совсем стемнело. На часах уже первый час ночи.
— «Мишель… На улице слишком темно, чтобы идти одной. Не хочешь… Остаться у меня?»
Мишель нехотя подняла голову с моего плеча. Её заспанный вид не мешал её игривому огоньку в глазах.
— «Остаться, говоришь?» — усмехнулась она. — «Ты выглядишь слишком невинным для таких слов.»
— «Н-нет, нет! Я имел в виду… Просто остаться! Ты можешь поспать у меня в кровати, а я… Я… На диване буду… Чтобы тебя не смущать…»
— «Нет,» — сказала Мишель неожиданно твёрдо, — «Я не собираюсь тебя теснить в твоём же доме. Я останусь, я не против. Но только руки держи в узде, хорошо?»
— «Руки? Ты про мою жестикуляцию? Извини, просто волнуюсь много…»
— «Нет-нет, я не про это!» Mon petit bêta! — улыбнулась она. — «Забудь, всё хорошо»
Но даже после «хорошо» жестикулировать было немного неловко… Или про что она?
Мы быстро переоделись, стараясь не смотреть друг на друга. Я — в свою пижаму, она — в мою большую оверсайз футболку, которая была ей чуть ли не по бёдра… Кхм, что-то я слишком внимательно обратил внимание на бёдра… В общем, мы легли спать рядом. И когда я накрыл нас одеялом, она прижалась ко мне.
— Bonne nuit, mon chaton… — шепнула она.
— Bonne nuit… — ответил я. Кажется, за этот вечер я стал лучше понимать французский…
Ночь пролетела незаметно. Только я сомкнул глаза — и утренние лучи ласково будят меня. Впервые за долгое время было так приятно просыпаться. Мишель спала рядом, уткнувшись мне в плечо. Это был не сон… Это был не сон. Даже сейчас так тяжело в это поверить.
Моя рука скользнула по её спине. Она еле вздрогнула и прижалась сквозь сон чуть сильнее. Я аккуратно выполз из-под неё, чтобы не разбудить, и пошёл на кухню.
Прошло где-то ещё полчаса, пока она не открыла свои глаза. Я уже сидел перед ней, рядом стоял поднос с завтраком.
Сначала Мишель протёрла глаза, и когда её взгляд упал на поднос, её сонные глаза тут же раскрылись. Её губы расплылись в умилённой улыбке. Она хотела что-то сказать, но я остановил её, протянув телефон с открытым переводчиком. Я не мог больше терпеть. Её глаза жадно читали:
«Я не думаю, что ты врёшь. Что между нами что-то ненастоящее. И не хочу это сказать. Извини, если я выражусь как-то не так. Но я боюсь, что сейчас мы чувствуем то, что быстро кончится. Мы восхищены, влюблены, но хватит ли этого? Хватит ли короткого вечера, чтобы дико питать нашу любовь на расстоянии чуть ли не 3000 км? Мой внутренний романтик хочет в это верить, а внутренний циник — не может. И мне кажется, что я уже люблю тебя.»
Я чувствовал, как рука, державшая телефон, тряслась. И боялся, что Мишель разозлится или обидется. Но её слёзы, видимо, были уже давно наготове. Они вскрыли то, что давно было и у неё на уме.
— Putain, mais non… Mon… Mon ange… Mon bébé, — говорила она сбивчиво. — Soit…
Её тонкие нежные пальцы быстро писали ответ:
«Я понимаю, котёнок. Я чувствую то же самое. Мы не обязаны любить друг друга до беспамятства, но давай попытаемся? Я надеюсь, наши романтики победят.»
. . .
Следующие две недели были самыми яркими, самыми живыми, которые у меня были когда-либо. Я даже не думал, что я могу так жить. Казалось, что я пытался впихнуть в эти жалкие дни всю свою будущую жизнь, как будто мне уже вот-вот выходить на пенсию и ступить одной ногой в могилу. И этот шаг наступил скоро. В аэропорту. Раз 10 или 20, а может, и все 30, мы говорили друг другу, что обязательно встретимся ещё, что нам столько стоит пережить. Последнее, что я поймал от Мишель — её воздушный поцелуй. Он уже был совсем не такой игривый, как в первый день… Такой… Нежный… Тоскливый…
Вернувшись домой, я заметил на столе последний след Франции — заколку Мишель. Видимо, это первая вещь, к которой часто будут прикасаться мои губы.
Я щёлкнул заколкой — курок спущен.
Уже ничего не заглушало меня. Уже ничто не могло отвлечь от того, что так давно меня раздавливало. И оно вырвалось наружу.
Я зарыдал. И рыдал долго.
Мне кажется, во мне что-то умерло в тот день.
Хотелось бы, чтобы это был внутренний циник.
Хотелось бы.