Илья Винокуров
Илья Винокуров философ · экзистенциальный инструменталист
← На главную

«Пап, а почему небо голубое?»

Илья Винокуров
Сборник эссе начинающего философа
2026

Оглавление

Предисловие

Если представить, что философ — это человек, который рождается, живёт и умирает, то родился я совсем недавно, в 16 лет. Тогда я впервые попробовал освоить что-то философское. Сначала была спонтанная попытка прочитать «Критику чистого разума» Канта, потом более осмысленная — «Категории» Аристотеля. Обе попытки были провальными. Не только потому, что я не имел представления об этих философах, предшественниках и о том, о чём они говорят. Основной провал был в выборе книг. Представьте: мальчишка хочет больше узнать о философии. Что ему дадут категорический императив и категории? Он даже если поймёт их как структуры и концепции, он не поймёт, зачем они ему вообще нужны.

Моё раннее детство было не таким активным, как хотелось бы, я не очень привык к чтению. Мой багаж пока невелик, но, к счастью, это временно и поправимо. Но небольшое понимание некоторых философов у меня уже есть. Вдохновение и восхищение — тем более. Мой «папа» — Ницше; он дал мне Волю к власти и ницшеанский пафос. Моя «мама» — Камю; он дал мне чувство абсурда мира и противление ему.

Сейчас мне 18. Можно сказать, что я заканчиваю детский сад и поступаю в школу. Хотелось бы освоить школу как можно быстрее, возможно, экстерном. Но у меня уже накопились размышления. Они были написаны при разных обстоятельствах, в разное время и в разных состояниях. Может, они невелики для человечества, ну и пусть. Вправе ли мы говорить ребёнку, что его игрушки, его маленькие энциклопедии с картинками лишь пустая трата времени? Я думаю, что нет. Ведь ребёнок из них и растёт. Даже если ребёнок вырастет и забудет свои игрушки, он бы не стал взрослым без них.

Приятного чтения. Оставляю вам свою детскую открытой.

Вечное возвращение философии

История философии как строгой дисциплины тянется ещё с античности и развивалась больше 2000 лет. По сравнению с 200.000 лет существования Homo Sapiens возраст философии звучит мелко. Можно подумать: «Философия лишь продукт культуры! Философия — это просто форма существования людей в обществе и их мыслительной деятельности». Но что, если человеческое общество невозможно без философии? Можно ли утверждать, что философия неизбежна?

Предлагаю устроить мысленный эксперимент, в котором будем по слою отделять каждое определение философии и посмотреть, сможет ли вообще такое общество существовать.

Чтобы отделить философию от общества, сначала нужно дать определение философии. Начнём со строгого определения. Философия — это чёткая система терминов и их взаимосвязей, цель которой — познание мира. Такую философию я буду называть «академической».

Хорошо, давайте уберём всех академических философов. Кант, Декарт, Гегель и им подобные — в топку. Тут уже будут крупные изменения. Ведь из академической философии растёт политическая философия (права и обязанности граждан), основы познания и доказательств (судебная система, наука). Без академической философии всё это теряет главный свой инструмент — умение определять то, что вообще есть «права человека», «справедливость», «преступление», «вина», «доказательство», «истина». Это уже огромные последствия, но давайте пойдём дальше.

Теперь философии нет? В академическом смысле — да. Но это только первая ступень.

Неакадемическая философия — это философия, которая не стремится к универсальности и созданию прочной системы. В такой философии главное — не столько доказать, сколько дать прочувствовать. Ницше строит афоризмы, Камю взывает к чувству и заставляет кожей почувствовать абсурд мира. И несмотря на их нестрогую форму изложения мыслей, они тоже философы.

Ладно, отсекаем и их. Что мы потеряем от них? Если академическая философия забирает с собой в могилу ясность системы, то неакадемическая — ясность собственного кризиса. Неакадемическая философия чаще всего ставит вопрос: «Мне страшно, противно и плохо, как мне с этим жить?». Она мастерски описывает диагноз и пытается найти путь лечения. Без неё человек может испытывать страдания, но ни описать их, ни найти их решение.

Может, теперь-то всё? Нет, теперь мы опускаемся ещё ниже. Время переступить черту философии между дисциплиной и бытовым мышлением. И следующий слой под нож — художественная литература.

Она ещё дальше от академической философии, чем неакадемическая. Литература вообще не является философией ни в академическом, ни в неакадемическом смысле. Но литература занимается тем же, что и философия — пытается ответить на вопрос «Как лучше жить?». Если неакадемическая философия выстраивает хоть какую-то систему и термины, которые стремятся быть универсальными, то художественная литература повествует о конкретном явлении в конкретном месте с конкретной проблемой без претензии на всеобщность и универсальность. Например, Достоевский в «Преступлении и наказании» не пытается дать готовую формулу, которая могла бы ответить все на вопросы. Он лишь показывает, как конкретный герой сталкивается с вопросом «кто тварь дрожащая, а кто право имеющий?», как он с ним справляется и какой из этого столкновения получился вывод.

Уподобимся Гоголю и сожжём всю литературу мира. Что мы потеряли? Диагностику того, что испытывает человек. Если раньше это было больше про ярко негативные состояния, то тут мы лишаемся всего спектра — любовь, радость, эйфория, скука, злость, тоска. Все эмоции, от мала до велика, лишаются того яркого подробного языка, которым их можно было бы описать.

И наконец-то наш путь приходит к подножию. До этого я упоминал философов, писателей, мыслителей. Но что касаемо «простых смертных», которые даже не знали о их трудах? «Простые смертные» не пишут труды, не увлекаются философией в академическом плане — они просто живут, работают, чувствуют. Но от этого их жизнь не становится автоматичной или лишённой размышлений. Осталось устранить последний слой — мышление «простых смертных» и его результат, то есть житейская мудрость.

Это то, чем обладает большинство людей. Не нужно быть ни Кантом, ни Ницше, ни Буниным, чтобы вывести свою собственную житейскую мудрость. Даже утверждение «я буду жить так, как жили мои предки» — это тоже мудрость, имеющая философское зерно. Из него растёт и анализ, и философия, ведь подобная мудрость пытается ответить на вопросы «Как лучше жить? Как улучшить мою деятельность?», что является нутром философии. Именно из этого нутра рождалась любая наука, любая попытка устроить жизнь поудобнее.

Устраняем и её. И это — самое страшное устранение, даже страшнее, чем посягательство на русскую классику и на диалектику Гегеля. Ведь мы лишаем человека главного — его волю и стремление к познанию и адаптации. Без житейской мудрости человек не может быть разумным. Будь бы у него разум, он рано или поздно пришёл бы к вопросу «Как лучше жить?» и начал бы искать ответ. И этим поиском он бы уже родил из себя философию. Он её только начинает создавать. И житейская мудрость, и литература сами по себе не являются философией, но они уже содержат в себе философское зерно. Я вывожу философию не как строгий критерий разума (то есть «нет философии, значит, ты неразумен»), а как дальнюю перспективу, которую невозможно обогнуть.

В конечном итоге, я пришёл к такому выводу: человеческое общество (по крайней мере, в привычном понимании) невозможно без философии. Если философии как рефлексии и познания не будет, то тогда это общество — либо дикари, неразвившиеся до уровня Homo Sapiens и умершие до него, либо несуществующее понятие. Homo Sapiens есть Homo Philosophus.

Декарт, пытаясь доказать собственное существование как главную неоспоримую истину, сказал: «Cogito ergo sum» («Мыслю, следовательно существую»). Я же, в попытке доказать, что философия — это основа существования человека как разумного существа, скажу: «Cogito ergo philosophor» («Мыслю, следовательно, философствую»).

Альтруизм без удовольствия — как солдат без автомата

Альтруизм считается чуть ли не пиком гуманизма. Как величественно и жертвенно выглядит альтруист, который жертвует собой ради других, который, подобно Христу, дарует свою плоть и кровь на съедение народу! И это поистине восхитительно. Но многие к этому образу добавляют ещё и аскетизм, запрещая альтруисту получать удовольствие. И это, на мой взгляд, фатальная ошибка и логическое внутреннее противоречие, делающее альтруизм невозможным (ну, или хотя бы неэффективным и наивным)!

Предлагаю мысленный эксперимент: представьте, что все люди стали альтруистами. Нет ни одного эгоиста, каждый дарует благо другим. Каждый приносит себя в жертву и не думает о себе. Позаботиться о себе считается у них грехом, ибо ходят они осмотрительно. Одни ещё безумцы заботятся о своём благе!

И вот тут начинается самое интересное! Когда встречаются два альтруиста-аскета, которые не могут принять дар и благо, то возможен ли альтруизм? Один жертвует свою плоть, а второй не может принять её — иначе он будет эгоистом, ведь берёт дар ради своего блага!

И вот тут всё общество рушится, а аскетизм объявляется величайшим обманом и позёрством человечества!

. . .

Погодите, или не объявляется? Может, мы допустили ошибку?

Да, допустили. Потому что взяли только «жертвенный альтруизм», который не более, чем жалкая пародия и раздутый пузырь истинного гордого альтруизма. И чтобы показать различие, предлагаю разобрать фразу, ставшую символом обмана человечества в жертвенности.

«А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую».

Так звучат слова Христа в 5 главе Евангелия от Матфея. Многие люди воспринимают это как простое «не нужно бить ответчика в ответ». Но важно понимать, что Иисус, как большой любитель метафор и притч, говорит вовсе не о щеках и пощёчинах. Ну, точнее о щеках и пощёчинах, но не в контексте «бить людей — плохо, а-та-та!».

Христос учит не просто «бить плохо» и не призывает к безвольности — он учит ненасильственному, но гордому противлению. Подставляя левую щёку, человек даёт обидчику выбор:

И ученик Христа не просто выкручивается из ситуации — он ставит обидчика в цунгцванг, не давая ему найти выгодный для него способ выйти из постыдной ситуации. Похож ли такой ученик на современный жертвенный образ христианина? Нет, это скорее бунтарь, чем жертва. Важно, что Иисус не учит подставлять щёку буквально. «Подставь левую щёку» значит напомнить о своей агентности (то есть «Я равен тебе, зачем ты меня унижаешь? Ты не имеешь права меня унижать!») и ненасильственному противлению (отказ от логики «око за око»).

Получается, что фраза, которая долгие годы трактовалась как отказ от собственной воли и агентности, сама эту волю прославляет и продвигает! Может, в христианстве есть ещё проявления «гордого альтруизма»? Есть!

Иисус Христос — один из главных «гордых альтруистов». Его явление в материальный мир — главное тому доказательство. Если бы он был жертвенным аскетом, который продвигает мысли в духе «не думайте о земном, думайте только о жизни после смерти», он бы не лечил людей, не воскрешал мёртвых, не критиковал бы фарисеев за лицемерие, не плакал бы над мёртвым Лазарем. Все эти действия не свойственны аскету. Аскет бы сказал, что нужно отказаться от слёз и страдания, уйти от всех и не позволять горю вообще происходить.

Аскет отказывается от всего шумного и ненужного. Ему не нужны конфликты. И если это так, то зачем ему спорить и отстаивать свою волю?

«Когда Он сказал это, один из служителей, стоявший близко, ударил Иисуса по щеке, сказав: так отвечаешь Ты первосвященнику? Иисус отвечал ему: если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьёшь Меня?» (Ин. 18:22-23).

Иисус не подставил щёку буквально, но он не позволил себе ответить злом на зло, «око за око» — он прямо заявил о несправедливости обидчика. «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром» (Рим. 12:21) — вот какой логикой дышит учение Христа.

Что касаемо даров, то и это есть у Христа:

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13).

Христос прямо учит о любви как об активном действии. По учению Христа нельзя любить человека, просто любуясь на его фото в бумажке — нужно любить его действием, то есть отдавать, дарить, помогать.

Итак, мы совершили хорошее паломничество, после которого можно вернуться к нашим «альтруистам-аскетам». Да, если оставить их логику и отношение к альтруизму как аскезе и отказу от удовольствия, то система рушится. Но давайте попробуем её доработать.

В этой системе не нужно многое менять. Достаточно одно — отношение к дару. Когда дар становится не жертвой, а подарком, то альтруизм теряет свою жертвенность и негативную щемящую сторону. Альтруист-аскет, отвергая дар другого, отвергает и альтруистичное желание другого, подавляет его волю. Но когда он принимает его, то он этим утверждает волю другого и его желание помочь ближнему. Так что само принятие альтруизма, даже если результат эгоистичен (то есть направлен на получение блага для себя), тоже является альтруистичным! Конечно, это не совсем альтруизм в привычном понимании, а скорее риторический ход. Но наделяя принятие дара альтруистичным мотивом, мы ломаем старую логику жертвенности: альтруизм становится не просто механическим финансовым долгом или контрактом, а возможностью видеть чужие желания других и позволить им почувствовать себя нужными и добрыми.

Выходит, что получение удовольствия в альтруизме — естественная и даже необходимая часть. Без принятия дара ни принимающий, ни отдающий не могут быть довольны; но как только принимающий берёт дар, то обе стороны довольны. Именно в этом я вижу жизнеутверждающую сторону альтруизма: он не требует умирать для других — он требует жить для других, принимая их дары так же достойно, как отдавая свои. И это, я считаю, куда смелее, чем аскетическое самоистязание.

Станиславский и Мейерхольд как проявление Воли

Введение: что такое Воля?

Представим: есть человек-лентяй, который лежит на диване, хочет сделать зарядку, но продолжает лежать. Что здесь Воля? Желание лежать? Сам лентяй?

Воля — это не желание и не действие.

Воля — это «двигатель» человека. Это то, что устремляет личность к цели, объединяя в себе желание, ресурс и устойчивость. Воля необязательно устремляет к «положительным поступкам» (в данном случае, к зарядке). Она влечёт к тому, что выглядит для неё более полезным и приятным (в данном случае, отдых).

Другой пример: есть человек, который пересилил себя и делает зарядку вопреки желанию отдыхать.

И третий пример: есть человек, который делает зарядку так же легко, как играет ребёнок. Чья Воля тогда сильнее? «Бунтующего» или «играющего»?

Сильная Воля — это та, которая противостоит влиянию чего-то (страха, лени, внешнему воздействию), т. е. обладает высокой устойчивостью. И исходя из примеров, Воля «бунтующего» сильнее. Но важно заметить, что устойчивость Воли:

  1. Не измеряется только одним событием и проявлением;
  2. Не определяет качество Воли (то есть является она «хорошей» или «плохой»; мнение «человек должен жить только через сопротивление» — снобизм).

Но что тогда с «отдыхающим»? У него слабая воля? Или её нет вовсе?

Воли не может не быть. Человек рождается с Волей и умирает с ней же.

Если говорить об устойчивости Воли, то важно понимать, какую цель она выбирает. Если человек ставит цель «сделать зарядку» (а если быть точнее, то «поддерживать форму») главной, но не следует ей — он врёт самому себе, и его Воля не сильна. Если человек говорит себе: «Я сейчас слишком устал, у меня нет сил, и зарядка точно не будет выполнена так, как нужно», то отдых уже не побег, а поддержание нужных условий для цели. На мой взгляд, это Воля сильного и честного человека.

Итак, я упомянул три случая проявления Воли:

Это наблюдения и описания, но не решения. Что делать каждому из них?

Для этого я представлю два метода: «Станиславский метод» и «Мейерхольдов метод».

Метод Станиславского

В центре системы Станиславского лежит принцип «от внутреннего к внешнему». Согласно ему зерно роли — это «внутреннее», то, что определяет «внешнее», то есть поведение и действие персонажа.

Как всё это связано с Волей?

«Внутреннее» — это атрибуты Воли. Если Воля — это «стержень» (желания, мотивы, стремления), то «внутреннее» — это «механизм» (мировоззрение, жизненный опыт, знания, умения, навыки). Цель (например, «поддерживать форму») — это ни Воля, ни «внутреннее», но это то, что диктуется и Волей, и «внутренним».

«Внешнее» — это проявления Воли и цели. «Сделать зарядку» — это проявление и исполнение цели «поддерживать форму».

Чем полезен этот метод? Он ставит всё на свои места.

Кому полезен этот метод?

Метод Мейерхольда

В центре же системы Мейерхольда стоит биомеханика и принцип «от внешнего к внутреннему». Согласно ему «внешнее» может стать импульсом для «внутреннего».

Воля не может рождаться всегда «просто так». Человек не может разозлиться просто потому, что он так захотел. Воля часто не просто действует, а реагирует на мир. Но что, если мира недостаточно для реакции? Здесь и вступает Мейерхольдов метод.

Представим: спокойная сцена, актёр пассивен, и ему нужно разозлиться. Если он может разозлиться из-за происходящего вокруг (из-за реплик или действий других актёров в роли), это идеально. Но это слишком точное попадание в роль, а оно не всегда бывает. Мейерхольдов метод предложит не ждать «внутреннего», а зажечь его через «внешнее» — сделать что-то «внешнее», что соответствует «внутреннему». В данном случае, например, сжать кулаки, громко втянуть воздух носом, произнести в уме что-то, что будоражит и злит.

Чем полезен этот метод? Он утверждает:

Кому полезен этот метод?

Синтез

Оба метода не противостоят друг другу. Каждый из них занимает собственную нишу:

В идеале оба этих метода должны жить в синтезе. Я упоминал, что оба принципа полезны для каждого из триады «отдыхающий, бунтующий, играющий». Важна иерархия и соотношение методов:

Разумеется, не нужно считать проценты дотошно. Весы для Воли никто никогда не изобретёт. Это и не нужно. Проценты здесь — грубый, но наглядный и простой способ понять иерархию методов и их соотношение.

И самое главное. Каждый человек из триады — не личность, а форма и состояние. «Играющий» может устать и на следующий день стать «отдыхающим», а «отдыхающий» — найти луч надежды и стать «бунтующим». Поэтому так важны оба метода. Именно их синтез позволяет не только поддерживать актуальную форму, но и выбраться из другой формы в момент кризиса.

Синдром Гитлера

Представьте себе диалог:

— Глупо критиковать людей за их слова! Столько людей, столько и мнений!

— Ага, конечно, а Гитлера ты в это число людей тоже вносишь?

Как можно назвать приём, который использовал второй участник диалога? Я назову его «Синдром Гитлера».

Есть похожий по названию термин — reductio ad Hitlerum. Эта логическая ошибка пытается разрушить аргумент из-за того, что подобная идея соответствует Адольфу Гитлеру. Но есть несколько отличий от того термина, который я выдвигаю.

Во-первых, Синдром Гитлера — это не столько логическая ошибка, сколько логический приём и частный вид reductio ad absurdum («доведение до абсурда»), а также сродни ошибкам argumentum ad odium («аргумент к ненависти») и guilt by association («вина по ассоциации»). Главный механизм — это использование абсолютного зла, то есть такого зла, оспорить которое оппонент не сможет (по крайней мере, по мнению того, кто этот приём использует). В таком случае оппонент остаётся в замешательстве: ему нужно либо доказать, что это не зло или этого не существует, либо признать, что его изначальный тезис был несостоятелен.

Во-вторых, на месте «Гитлера» может быть абсолютно любое лицо — Сталин, коммунисты, масоны, компьютеры, Тик Ток — то есть любое абсолютное зло, в разрушительности которого, по логике использующего приём человека, невозможно сомневаться. Так что Reductio ad Hitlerum является частным случаем Синдрома Гитлера.

Итак, я выдвину такое определение:

Синдром Гитлера — это риторический приём, при котором аргумент оппонента сравнивается с абсолютным злом и который пытается доказать несостоятельность аргумента, так как приём показывает либо неуниверсальность мнения оппонента, либо отсутствие логической опоры. Логической ошибкой он становится только тогда, когда приём используется как замена доказательства и последующей аргументации.

Предлагаю теперь перейти от теории к практике и в разных диалогах посмотреть на наш новый риторический приём.

— Я вегетарианец, мне противно есть мясо.

— А знаешь, кто ещё не ел мясо? Адольф Гитлер! Всё понятно с тобой…

Это пример негативного использования, и это — типичная ошибка reductio ad Hitlerum. Изначальная логическая цепочка такова:

«Адольф — веган. Следовательно, нацистские идеи связаны с веганством. Следовательно, тот, кто связан с вегетарианством (вегетарианец), связан с идеями Гитлера (нацист)».

Тут происходит несколько логических ошибок:

  1. Тождество вегетарианства и нацизма из-за Гитлера как «объединяющего звена». Гитлер любил животных, рисовал картины и, скорее всего, ел, пил, спал, дышал воздухом. По логике reductio ad Hitlerum, все эти занятия автоматически становятся злом;
  2. Предпосылка, что вегетарианец является нацистом из-за этой мнимой связи с Гитлером. Нацизм — это вера в культ вождя и «высшую расу», а не поедание тофу вместо курочки.

— СССР столько хорошего дал! Кто его ненавидит — дураки!

— Ну да, Сталин же столько репрессий и голодомора подарил — чего им не нравится?

Это пример позитивного использования. Второй участник не врёт, не выкручивает тезис оппонента и не делает из него «соломенное чучело». Он вскрывает противоречие в позиции первого: идеализация СССР без учёта Сталина — неполная картина, и поэтому заявления о том, что «в СССР было много хорошего → СССР крайне положительный → критики СССР — дурачьё», вряд ли можно назвать состоятельными и конструктивными.

Несмотря на то, что в последнем диалоге критика тезиса оппонента вполне состоятельная, у синдрома Гитлера остаётся важная проблема — поверхностность и отсутствие серьёзного контраргумента. Синдром Гитлера можно назвать контраргументом, но он слаб, и его по силе можно сравнить с аналогией. Синдром Гитлера чаще всего выступает иллюстрацией проблемы в аргументации оппонента и негласным непрямым доказательством. Но что работает лучше, как доказательство: прямая последовательная аргументация («ты не прав в том-то и том-то, сделал такие-то логические ошибки» и т.д.) или непрямой стёб («Ну конечно, и Гитлеру, и Сталину, и скинхедам, и бесам мы такое тоже простим»)? На мой взгляд, прямая аргументация будет сильнее любой аналогии или стёба.

Но можно возразить: «Почему логический приём всегда должен быть глубоким, гениальным и универсально в двух словах доказывать весь тезис? Почему именно строгое доказательство, а не высмеивание и стёб над оппонентом ставится на первый план?». И это возражение не будет пустым — действительно, важно в голове держать цель диалога, а приём должен соответствовать цели. Если человек хочет поиздеваться над глупцом, то он не обязан ему ничего доказывать — свою цель (стёб) он уже достиг. Но если он собирается доказывать свою позицию (и тем более найти истину), то одним синдромом Гитлера он не сможет ограничиться.

Напоследок, я покажу ещё несколько бытовых диалогов. До этого я упоминал синдром Гитлера больше в контексте политики и дебатов. Я хочу показать, что синдром Гитлера — это не страшилка про нацистов и других бесов, не имеющих отношения к нашей привычной жизни, а наша бытовая реальность.

«Ты опять в свои стрелялки играешь?? А ничего, что компьютер все мозги портят, после них дети убивать идут?? Я у Малышевой видела!!»

«Христианство — учение о добре и любви, да? Прям как в крестовых походах? Там вся любовь Христа налицо!»

«Ты рок любишь? Да все эти твои рокеры наркоманы! Даже Битлы — и то шмаль употребляли!»

Все эти три фразы объединяет синдром Гитлера в негативной форме (reductio ad Hitlerum). Здесь общая логика — берётся крайняя негативная степень явления (игроманы-убийцы), но которая не имеет прямой связи с самим явлением (то есть не все христиане становятся убийцами, не все рокеры становятся наркоманами — между этими состояниями нет прямой связи, второе не является неизбежной «ступенью эволюции», к которой рано или поздно придёт первое).

Но зачем вообще знать о синдроме Гитлера? Конечно, сам синдром полезно знать: можно замечать, когда оппонент использует его в диалоге, и понимать, когда сам невольно прибегаешь к нему. Но это скорее побочный продукт. Важным приобретением я считаю понимание механизма — аппеляции к объективному злу и аналогии, заменяющей доказательство. Зная о синдроме Гитлера, ты защищаешься не от одного синдрома — ты начинаешь замечать механизм и во всём диалоге.

Антиматершина — подарок Сатаны

Великий, могучий русский язык! А как велик и могуч русский мат! И как много людей боятся его или вовсе называют некультурным. Есть и немало противников подобных людей (да-да, никогда такого не было — и вот опять, люди разделились на лагеря). Но я хотел бы стать самым радикальным противником — что вы скажете, если я назову критику мата не просто невалидной, но и лицемерной?

Предлагаю начать с определения мата, чтобы обозначить границу спора. Мат в русском языке имеет всего четыре матерных корня. Думаю, в представлении этих четырёх всадников апокалипсиса вы не нуждаетесь — уверен, вы знаете каждый из них, даже если не ругаетесь, как сапожник. А теперь перевернём эту историю с ног на голову: что, если истинная скверна — не эти четыре корня, а сама одержимость борьбой с ними?

Интересно то, что «мат» — это понятие филологическое, а не этическое. Но пойдём от обратного. Мат — это не любое оскорбление или пошлость, а определённый перечень. Если мат — это понятие этическое, то его определение должно быть в поле этики, верно? Я думаю, что так. Тогда матом по такой логике должны считаться особо грубые оскорбления, которые серьёзно порочат личность.

Но что на деле? Я вижу два слова, которые разбивают мнение «мат — филологическое понятие»: «ублюдок» и жёсткая версия «блин» (простите мне моё лицемерие, но я не очень хочу маркировку за пару грубых словечек; дорогой читатель, войдите в положение!)

С точки зрения этики должно порицаться больше всего первое слово. Но нередко происходит прямо наоборот — первое воспринимается просто как ругательство, а второе — как грех или как оскорбление русского языка и самой морали! Я нахожу этому только одно объяснение: русский мат является ничем больше, чем указанием «это слово имеет в себе один из четырёх великих корней».

Это зерно лицемерия критиков мата. Если они критикуют только мат, но не оскорбления, то они реагируют на форму, а не на содержание. Они не запрещают «злость саму по себе» или её неадекватное проявление (дегуманизацию, сексизм, расизм, прочие сильные оскорбления). Они запрещают форму слова, что является не более чем последовательностью колебаний воздуха.

Но кто-то может возразить: «Слово "ублюдок" потеряло свою грубость и стало обычным оскорблением, как "мразь" или "бездарь"». И это точное возражение, которое упускает одно: оскорбление не теряет суть при смене уровня. Оскорбление всегда сохраняет этическое значение. Мат же не всегда бывает негативным по содержанию. Например, можно использовать мат как комплимент или описание чего-то безумно хорошего (например, «очень хороший» с использованием матерных корней). У подростков популярен феномен оскорбления в шутку, когда оскорбление (не только матерное) меняет значение на крайне противоположное. Парень может назвать друга «неблагочестивым» и назвать его мать «распутной женщиной» — и часто друзья действительно не обижаются, если понимают посыл говорящего, а наоборот принимают подобное и отвечают взаимностью. Если бы влияние мата было железобетонным, то такое взаимодействие было бы невозможным. Тем более, есть слова, которые не являются оскорбительными изначально. Например, можно сказать незнакомой девушке, что она «конфетка» — и она оскорбится. Тогда запретим слово «конфетка»? Найдётся другое слово, и бестактные обращения к девушкам останутся. Девушку же задевает не само слово, а отношение. О чём всё это говорит? О том, что решает контекст и мотив, а не просто колебание звуковой волны.

Кто-то может сказать: «Мат портит язык! Это мусор наравне с "э-бэ-мэ" и словами-паразитами!» А вот это уже совсем неточное возражение. Мы вообще о морали говорим или об эстетике? Меня не интересует эстетика. Хотите говорить как граф Англии XVIII века — пожалуйста, никто вам не запрещает. Хотите по-другому — никаких вопросов. Пока это не в поле морали, то об этом нечего и говорить. А если вы считаете, что «обеднение и порча языка» является аморальным деянием, то покажите мне состав преступления. Переворачивание Пушкина в гробу? Зудение на ухо снобам и литературным фанатикам? Для меня это слабый состав, который не тянет на заявление. Я не вижу в «обеднении» ничего более стиля речи, который является просто формой. Я настаиваю на том, что контекст правит речью, а не речь сама собой.

Но всё равно предлагаю разобрать аргумент. Во-первых, сравнить настолько живучую структуру, которая используется как стилистический маркер, как юмористический приём (нередко шутки с матом смешнее, даже если смысл один и тот же), с обычными неточностями живой речи — некорректно. Во-вторых, язык — это живая система, и приказывать ей, что является «порчей», а что нет — абсурдно и бессмысленно. В-третьих, если мат не стоит на одном уровне со словами-паразитами, то чем именно мат портит язык? Оскорбительным контекстом? Возвращаемся к уже разобранному: мат не всегда оскорбителен, да и пришлось бы тогда и все оскорбления считать категорически неприемлемыми. Обеднением лексикона? Это вообще не проблема мата, она для него не эксклюзивна; это проблема человека, у которого небогатый словарный запас (и к тому же, лексикон имеет слабое отношение к морали). Эмоциональностью? Это вообще нонсенс — давайте людям вообще запретим экспрессивно выражать эмоции! Заткнём рты детям на детских площадках и жёнам у постелей больных мужей! Или может «это другое»?

Последним мог бы неловко и трусливо прозвучать такой аргумент: «Н-но ведь дети! Детям мат нельзя слушать!». Почему трусливо? Потому что это удар не в центр, а по касательной. Такой удар сделает только тот, кто уже не может не то что целиться — просто стоять на ногах не в состоянии. Но разберём и его серьёзно. Почему дети не должны слушать мат, если отбросить закон, религию, мораль и будем рассуждать только «естественным светом» (по-хорошему, все эти три явления — догматизированная версия последнего)? Потому что они не обладают опытом и не всегда могут понимать шаткий контекст, который понимают взрослые. Детям нельзя, например, работать или заниматься сексом в первую очередь не из-за физической невозможности, а из-за невозможности адекватно осознать и обработать их умственно и психически. И учитывая, что мат всё-таки плотно сопряжён с оскорблениями, то учить детей тому, что может закрепить в них некорректные для общества установки (и пожалейте детей — им в этом обществе ещё жить!), — опасно и для самих детей, и для их окружающих. Сколько не объясняй детям, что это особые слова, что важен контекст, они не смогут это усвоить. Да, они могут понять, что мат агрессивен, но всех тонкостей контекста им будет сложно понять. К тому же, мы же не предлагаем детям попробовать работу на полставки или легонько заняться петтингом — мы говорим резко: «Нельзя, пока не повзрослеешь! Это рано!». И я считаю, что в данном случае лучше поздно, чем слишком рано.

Подводя итог, я назову критику мата лицемерием. Но что есть лицемерие? Разве это не недостаток человека? Разве лицемерие не есть лживость его ума, то есть то, что многие так не любят в людях и в самих себе? Именно поэтому я считаю «антиматерщину» — да-да, именно её, а не сам мат! — подарком Сатаны. И тот, кто втягивает в себя эту «антиматершину», тот впускает в себя Отца лжи, который уже не сможет остановиться только на матах...

Общество как материал и фактор

Представьте себе ситуацию:

Вы работаете в труппе театра. Труппа — это мини-государство: есть художественный руководитель, который принимает решения о приёме актёров на работу и об их увольнении; есть уважаемые актёры, чьё мнение имеет серьёзный вес. Вам нравится один из актёров (актрис), и у вас закручивается роман. Вы много проводите времени вместе, целуетесь, обнимаетесь, не скрывая ваших чувств — и остальные актёры всё знают. И это не просто «знание». Сплетни могут повлиять на вашу соц. жизнь и работу, и худший вариант — увольнение. Вопрос: что делать в такой ситуации?

Сказать: «Да я плевал на мнение общества»? Шаткая позиция. Это скорее бравада, чем взвешенное решение, ведь закрыть глаза на то, что реально может ухудшить твою жизнь — безрассудно.

Сказать: «Ну тогда мне лучше дать заднюю»? Тоже так себе. Во-первых, ты подавляешь свою волю в угоду чужим взглядам. Во-вторых, это задевающий удар, а не удар в грудь — ты просто уворачиваешься от реакции общества, а не коммуницируешь с ним.

Оба решения нельзя назвать плохими только из-за действий, то есть только из-за продолжения действий и прекращения. Проблема в самом механизме, который стоит за ними: они оба недальновидны и борются с соломенным чучелом, а не проблемой.

Для начала рассмотрим «врага» и примем его как антагониста, а не узурпатора или дурака.

Что такое «мини-государство»? Это среда, в которой мы пребываем. Чаще всего, у него нет физического свода законов, правила негласны. И это не столько законы юридические, сколько «физические»: сделаешь одно — получишь другое. Это условия взаимодействия с обществом.

Неважно, как ты относишься к этим правилам. Пока ты пребываешь в этом обществе, ты своим присутствием говоришь: «Для меня цена пребывания сейчас допустима». Как только ты покидаешь общество, ты говоришь: «Нет, с этими правилами я не согласен, они недопустимы». Даже если ты сжался в углу и ждёшь, когда это всё закончится, даже если ты не согласен с правилами, ты всё ещё в рамках системы, которую ты не готов покидать. Значит, тебя что-то в ней удерживает. Значит, есть какой-то довод, который может убедить: «Я могу ради этого закрыть глаза и принять это; я не буду бороться или покидать систему».

Как воспринимают эту среду те люди, которые избрали прошлые решения?

Они оба не воспринимают общество всерьёз и думают, что внимание общества сфокусировано на них. И это не совсем корректно. Да, среда не может не замечать тебя, так как ты её часть, которая влияет на неё. Но её реакция соразмерна твоему влиянию. Среда не будет обращать на тебя больше внимания, чем нужно, и тем более бороться с тобой, если ты не «угроза».

У общества нет цели «уничтожать всё и вся» или «быть дураком». Главная задача общества — «жить», то есть выполнять свои функции. Если говорить о театральной труппе, то это проводить репетиции, спектакли, другие мероприятия, связанные с жизнью театра. Но в «жить» входит не только основная деятельность, сюда входит и отношение влиятельных элементов системы. Например, казалось бы, как романтика влияет на деятельность театра? Важно не столько реальное влияние, сколько мнение влиятельных элементов. Они могут считать, что романтика отвлекает тебя от работы или что романтика — отражение твоей халатности или аморального поведения. То есть, твои действия в глазах других участников общества явно или косвенно говорят о твоих качествах, а из них они делают вывод: «Можем ли мы с ним коммуницировать? Хотим ли мы этого?».

Общество не обязано быть рациональным. Оно может принимать решения, которые для тебя выглядят необдуманными или построенными на стереотипах. Но даже при «абсурдных» решениях общество стремится соответствовать цели. Даже если твои действия не мешают рационально (то есть, ты не опаздываешь на репетиции и спектакли из-за романтики, не мешаешь другим и т.д.), то они могут вызывать отрицательную эмоциональную реакцию. И даже «фуу, как можно быть таким?» уже создаёт достаточный повод считать тебя «угрозой», то есть тем, кто не вписывается в цели общества, неестественным и непривычным фактором.

Общество — это не столько антагонист, вступающий в конфронтацию, сколько фактор, который стоит учитывать. Вы же не ругаетесь с прогнозом погоды из-за того, что хотели погулять сегодня? Вы просто скажете: «Бог с тобой, я пойду завтра» (надеюсь, что вы так делаете).

Давайте теперь снова взглянем на первую ситуацию. Какие у нас факторы?

Пока что тут не хватает факторов для качественного решения. Ведь мы не видим главного фактора — ценности. Сейчас можно просто хмыкнуть: «Ну и чо? Да сдались они мне!». И это будет хорошее возражение. Сейчас непонятно, что нужно делать, каких последствий ожидать, радоваться или бояться. «Быть исключённым» — просто пустой звук, если не подкрепить это ценностью. И любое другое решение так же становится без ценности пустым звуком, потому что не отвечает на вопрос: «Какой цели соответствует это решение?».

Поэтому я бы оставил такие факторы:

И после ответа на эти вопросы мы наконец-то получаем первые части картины. Теперь мы видим ценность продолжения конфликта:

  1. Если пребывание в обществе неважно, то игнор и уход — логичное разрешение конфликта;
  2. Если собственные действия неважны, то нет смысла их защищать, а прекращение действий — логичное разрешение;
  3. Если и действия, и пребывание важны, и их можно совместить (например, не показывать свои чувства на публике, но сохранить их при личных встречах), то это тоже логичное разрешение.

Чем это решение сильнее первых двух, которые я показал в начале? Тем, что оно учитывает больше факторов. Игнорщик не учитывает среду, беглец — свои ценности. Но решение рождается не из одного фактора, а из ответа человека в системе: «Как конфликтуют мои интересы и интересы среды? И что я могу сделать, чтобы конфликта не было?». И если забыть либо про себя, либо про среду, то вопрос просто не может возникнуть, а его решение не отвечает на вопрос и висит в отрыве от ситуации — то есть не имеет смысла.

???

В процессе написания...