Илья Винокуров философ · экзистенциальный инструментализм
← На главную

«Мастер и этика»

Илья Винокуров
Книга для всех и про всех
12 июля 2026 года

Оглавление

Предисловие

Не просто так эта книга про всех. Человек часто либо Раб, либо Бунтарь, либо имеет с ними дело. Но редко он волен над собой — редко он Мастер.

И не просто так эта книга для всех. Я даю вам свой молот — созидательный и сокрушительный, которым я собираюсь убить любой платонизм и любую надстройку над человеком. «Соответствие цели».

Этот молот, или, даже вернее, молоток, есть высшая из форм инструмента. Ведь именно он и творит инструменты из своего окружения — из вещей, из случаев, из людей, из идей.

. . .

Что такое этот молот?

Кого он сокрушает?

Что он им создаёт?

. . .

Об этом вам и поведает Мастер.

БЛОК 1. Форма «Раба»

Глава 1: «Общая» мораль

Что есть мораль для человека?

Чаще всего, услышав это противное слово, человек вспоминает о традиционной (конвенциональной) морали — системе норм, принятых в обществе в силу обычая или неявного соглашения, что и следует из названия. Сами по себе это нейтральные термины, которые не говорят о какой-то «зомбированности» или глупости. Но не верьте никакому «самому по себе», не увидев все его проявления. Вот я и разберу радикальное проявление — то, что я буду называть «общей» моралью.

«Общая» мораль — это традиционная мораль, которая принята большинством, но потеряла своё главное смысловое зерно, своё «зачем?». Часто такая мораль приводит к повторению детёнышей за своими предками, а предки держатся на инерции последнего аргумента: «так принято».

Дело не в самом факте «большинства». Например, принято, что люди ходят по правой стороне дороги. Это удобно, никто ни с кем не сталкивается, и это правило выполняет свою функцию. На таких негласных договорённостях и строится традиционная мораль. Противостояние им — бунт ради бунта, высосанный из пальца.

Но заметьте: я так упомянул «зачем?» — нестолкновение, комфорт и безопасность. Пока у морали остаётся «смысловое зерно», она остаётся просто традиционной. Но когда люди начинают принимать мораль как аксиому и она становится самоцелью — «потому что так делали наши отцы и деды», «потому что так я буду хорошим», — теряется сама суть морали. Мораль становится не правилами игры (делай X, если хочешь Y), а физическим или метафизическим ненарушимым законом (ты обязан делать X просто так, по умолчанию). Люди начинают следовать морали слепо, даже не до конца понимая, почему и когда её надо применять.

Представим: люди ходят по правой стороне дороги не из-за удобства, а ради «русского национального духа». Не очень притягательно и понятно, правда? Многие возразят: «А зачем нам вообще это соблюдать? Что даёт нам этот дух?» — и будут правы.

Этикет сплошь и рядом заражён «общинностью»:

Но мало от кого я слышал логику: «Веди себя так, ведь это удобно». Чаще мне резала уши логика: «Веди себя так, иначе некультурно». И тут работает тот же механизм, что в абсурдной карикатуре на дорогу: теряется смысл правила, уходит и понимание.

Ещё пример: приветствия. Люди каждый день говорят: «Здравствуйте», желают доброго дня и здоровья, жмут руку — одним словом, проявляют уважение и доброжелательность. Но нередко происходит такое, что акт проявления этого уважения становится обязательным, «механическим» действием. Например, когда надо здороваться с преподавателями, соседями, пожилыми людьми, но при этом ты недостаточно хорошо их знаешь, чтобы испытывать к ним симпатию и уважение. Конечно, просто сказать: «Здравствуйте» несложно. Проблема не в автоматизме или «бездуховности» — хороший осмысленный жест теряет суть, смысловое зерно (ведь в приветствии важно то, что ты выражаешь своё реальное отношение, а не искусственное), несмотря на то что он остаётся безобидным и не ведёт к чему-то крайне негативному.

Пора наречь отца и главного виновника «общей морали». Это «подмена цели».

Традиционная мораль укорачивает цепочку «проблема → выход → действие» до простого и ясного элемента — «действие». Человек уже не думает «зачем», он живёт нутром и подсознанием, не тратя силы на обдумывание. «Общая» же мораль не укорачивает, а урезает.

Традиционная мораль говорит: «Есть проблема, но это не страшно. Я найду выход — и проблемы не будет. Ликвидация. Да, нет, прямая линия, цель. Приключение на 20 минут, вошли и вышли».

«Общая» мораль говорит: «Есть проблема, и она «некрасива»! Я буду бояться и стыдиться её. Смирение».

«Некрасивое» и есть подмена цели.

Если бы человек каждый раз задумывался, почему он идёт именно по правой стороне, то он не смог бы даже выйти из дома — настолько много условностей в нашей жизни. Их часто приходится один раз принять и уже больше не копаться в их сути. Но традиционная мораль даёт ответ, если ты засомневаешься и спросишь. «Общая» мораль даёт тебе только «Идеи», то есть фикции. Даже среди греков были ненавистники таких фикций — а они всё ещё живы.

Правда, этикет не так глуп — он несёт и символическую нагрузку, например демонстрацию уважения. Согласен, очень полезная и необходимая штука в быту — «символьность». Я же не хочу быть понятным, я хочу быть образным, чтобы меня расшифровывали.

Имея дело с символом, человек обязательно его трактует, то есть декодирует, используя контекст и опыт. Когда тебе говорят: «Я тебя люблю», ты понимаешь всё буквально — «этот человек питает ко мне тёплые чувства». Но когда тебе говорят: «Луна сегодня такая красивая», то есть риск не увидеть символ (эвфемизм для «Я тебя люблю»), а прочитать буквально. Не любое воспоминание есть припоминание, если припоминать нечего. Вот и припомнишь только реальную луну, а не любовь.

Форма без содержания — это бессмыслица. Содержание — это то, что люди хотят и требуют, это то, без чего любая красивая форма станет просто пустым звуком. Людям никогда не нужна форма «сама по себе». Даже те, кто гонятся за формой, на деле гонятся за содержанием — за эмоцией, за пафосом, за одобрением, за чем угодно.

«Луна сегодня такая красивая» без смысла «Я люблю тебя» станет просто колебанием воздуха голосовыми связками и ничего для человека значить не будет. И если ты хочешь, чтобы люди тебя понимали, то стоит содержание делать явным и для «зрителя», а не только для поэта, испустившего его.

Глава 2: «Мораль глупостей»

Пока что «общая» мораль — безобидный котёнок: не класть локти на стол или поздороваться без уважения — не преступление, а умилительные покусывания молочных клыков. Но, теряя смысловое зерно, «общая» мораль уже стоит над пропастью «морали глупости» — а это уже киса далеко не домашняя.

Давайте возьмём калибр покрупнее. Не кольт, а танковое дуло — сексизм, то есть разделение на гендерные социальные роли: ты «хозяйка», я «добытчик»; ты «принцесса в беде», я «рыцарь». «Мужчина» и «женщина», которые забыли, что они часть медкнижки, и стали блеклой копией людей и тенью их позора.

Когда эти правила этикета выполняются формально (например, «вижу особь женского пола = сразу уступаю место»), они начинают противоречить своей же цели и унижают обе стороны: одна становится «слабым полом», лишённым агентности и свободы воли, а вторая — рабом, который обязан об этом самом «слабом поле» заботиться. Это наглядный пример того, как «общая» мораль в корне меняет суть действий, а в стадии «морали глупостей» делает их ещё и тенью собственного позора. Человек даже без мотива унизить уже унижает.

Разумеется, один и тот же ритуал может не ощущаться кем-то как унизительный — это лишь подтверждает, что форма ненадёжна и необъективна. «Мораль глупостей» — это не конкретная мораль, а отношение к ней. Можно из любого, даже самого адекватного действия, сотворить ритуал или наполнить действие противоположным. Важно не столько действие, сколько мотив и вложенный смысл. Напоминает анекдот подобного содержания:

Марья Ивановна говорит перед всем классом:

— Вовочка, извинись перед Леной! Скажи: «Лена не дура, извините»

На что Вовочка отвечает:

— Лена не дура? Извините!

И даже в таком анекдоте можно увидеть главную проблему морали: просто правильно делать — недостаточно; нужно правильно относиться.

Глава 3: Божественный культ человека

«Мораль глупостей», не имея под собой твёрдой основы, часто черпает силу из иррационального, почти религиозного источника — из веры в исключительность человека. Из веры в то, что созданные людьми правила обладают самодостаточной, священной ценностью. И эта вера — плодородная почва, на которой произрастают частные случаи «морали глупостей».

«Бог умер!» — торжественно восклицал Заратустра. И он был прав — многие люди в XIX веке потеряли смысл в Боге или прочих Идеях как в концепциях, управляющих ими и дающих смысл всему сущему. Но эта смерть стала не концом, а лишь началом пути отказа от «божественности». На смену Богу пришёл новый идол — божественный культ человека. Старый волк в овечьей шкуре, и нерефлексируемая догматичность в придачу.

Кто ты такой, о «божественный культ человека»? Это — чрезмерное внимание к человеку как существу и превозношение его возможностей и важности:

Чувствуете, пахнет жареным? Пахнет чьим-то наглым самодовольством. Или это я начинаю подгорать.

Такие умники возвышают человека не столько из-за его физических или умственных данных, сколько по этическим соображениям. Он якобы обладает тем, чем не обладает ни один другой вид в природе — разум и этика. Но получается, что «разум и этика» сами поставили себя на золотой пьедестал, а прочим животным не дали ни серебра, ни даже меди. Почему же эти качества априори важнее? «Разумность» — просто условность, удобная «бирка» и оправдание. Ни малейшего духа познания.

Почему интересы одного вида становятся выше интересов других? «Именно разум и этика позволяют нам создавать мораль и задавать такие вопросы! Ни одно существо так не может!». Допустим. Но как наличие инструмента априори делает его господствующим? Почему именно «этика» становится разменной монетой, а не физические данные или другие особенности организма?

Надавим на это больное место — нам нужен блевотный рефлекс, чтобы испражнить желудок.

Если наличие «силы» создает точную иерархию, тогда можно её построить не только между разными видами, но и внутри одного. К кому будет применим критерий разумности среди людей? К взрослому здоровому человеку его применить проще всего. А к людям с умственными и психическими отклонениями? А новорождённым? А людям в необратимой коме? А людям с СДВГ и прочими особенностями поведения, которые не выходят за рамки клинической нормы, но сильно отличаются от общепринятого представления об обычном поведении человека? Тогда, следуя нашему главному критерию «разумности», все эти люди стоят на одной ступени со взрослым здоровым человеком или всё-таки ниже?

«Младенец ещё вырастет, а больные или старые тоже когда-то были здоровыми, они имеют отношение к этике; те, кто и не были здоровы, всё равно относятся к виду, даже символически». Но это уже поражение. Сказанное не идёт из изначального тезиса («Главное — разум и этика»). Это попытка прикрыть оголившийся зад и защитить «бирку», а не поиск истины.

Получается так, что «антропоцентризм» в своей гиперболизированной, ресентиментной форме не выделяет человека за определённые заслуги, а вешает на него ярлык «сильный, нравственный, разумный», а животному — «слабый, неосознанный, дикий», при этом создавая иерархию там, где она не нужна и бессмысленна. Эта иерархия не помогает человеку, а лишь ласкает его завышенное самомнение. Жизнь в такой парадигме приобретает утилитарность, и она становится должной быть «полезной» и «разумной».

Выходит, «божественный культ» становится высшей сакральной формой «морали глупостей», где мораль лишь служит способом оправдать себя и свой ритуал.

Стоит ли удивляться, что подобное отношение прорастает и в самом «божественном культе», что после того, как отсеяли животных, человек начнёт искать новые «бирки», чтобы отсеять и других людей?

Глава 4: Завышенное человеческое самомнение

«Божественный культ человека» — довольно «монументальный», концентрированный и единичный случай — проистекает из человеческого, слишком человеческого феномена. Из «завышенного человеческого самомнения».

Таковым я называю превознесение себя, своих идей, знаний и умений выше кого бы то ни было. Ты и Идеи становитесь Богом, первопричиной всему сущему, Царём, перед которым каждое существо или даже подобие на существо обязано распластаться. И если в «божественном культе» распластываются только животные пред Человеком, то в «завышенном самомнении» любой человек, увлечённый любым занятием и обладающий любым качеством, может нарваться на своего Человека.

О некоторых великих и «абсолютно злых» проявлениях вы уже наслышаны:

Но в этом не виноваты ни Бог-обманщик, ни дьявол, ни сущность бытия, ни «западные враги России», ни прочие сказочные обитатели. Виновна (то есть является причиной, если отказаться от метафизической шелухи) слишком человеческая черта — борьба с обидой через ресентимент. Радикальные идеологии и их принятие людьми часто протекают как следствие личных проблем и страхов: смерти близких (за которую приписывают вину всей группе, а не конкретным представителям), проблем с иммигрантами, восхищения родственниками или кумирами и прочее и прочее.

Но причина — даже самое логичное и трогательное — не есть оправдание и позволение. Возьмём расизм, то есть веру в то, что цвет кожи, разрез глаз и твой игровой аватар влияют на твои поступки и помыслы. Многие, желая разрушать эту клоунаду, бьют издалека: «А почему вы решили, что это влияет? А почему вы решили, что они не такие же люди?». Но это дебаты о биологии. Нужно бить прямым ударом в рожу: «Так, значит, ты критикуешь не злые деяния, а причину деяний?». Именно этим мы бьём по «завышенному самомнению»! Человек, подменяя цель и критикуя не само поведение, а якобы «причину» (не важно, истинную или нет), слышит такой вопрос как гром и погибель: «Ревизор требует вас сей же час к себе». Если же нет, то ещё смешнее — он даже не может узнать собственную гибель.

Но не бойтесь, «простые гражданские», не нюхавшие мексиканских картелей и не носившие немецкую форму! Вам тоже достанется! Ведь «завышенное самомнение» настолько заносчиво, что растёт даже из самых бытовых вещей.

Человек — животное самолюбивое. Ему сложно поверить, что кто-то может не любить то, что любит он. Для него обычное хобби или любимый мультфильм в детстве может быть «тестом на человека». Не удивительно ли, что, если человек может сотворить себе Бога в мультике, он сотворит его в «мире идей», в пещере, государстве, обществе, душе, «субъекте», Человеке и прочих страшных словах и фикциях?

Но жаль, что они не имеют никакого толка. Это просто бирки на ногах здорового человека, которого месяцами не выписывают из больницы.

Глава 5: «Тяга к биркам»

Вы заметили, что всё это время рядом с нами летала назойливая муха? Она летала над «общей» моралью, «моралью глупостей», «божественным культом», лакомилась «завышенным самомнением», но всё никак нам не объявлялась. Как называется эта муха? «Тяга к биркам».

Многие люди, подобно мухе, любят полакомиться ярлыками:

Сам ярлык, точнее, «термин», не считается чем-то плохим. Без терминов, без обзывательств вещей в принципе невозможно познание. Как можно что-то узнать, о чём-то рассказать другим и что-то узнать новое о предмете или явлении, если не дать им названия и определения?

Но превращение определений в бирки идёт из пресловутой подмены цели. Бирка становится самоцелью:

Что вы испытали, читая подобные выражения? Недоумение? Раздражение? Негодование? Если так, то вы заметили: все эти фразы не отличаются глубиной познания — они показывают поверхность понимания говорящего не только окружающих, но и самого себя. Чаще всего они нужны для самоутверждения («я крутой») или для унижения других («вы бездари»). Цель бирок — понять «кто я» и «где свой, где чужой», где близкое мне, то есть высокое, а где противное, то есть низшее. Бирки есть деление на низшее и высшее. Платонизм для народа.

Но почему определение остаётся белым и пушистым? Потому что цель определения — познание. Оно тоже ищет, где близкое, а где противное, но оно не даёт моральной оценки. Оно не унижает и не обожествляет, ведь оно описывает факты мира. «На этой штуке я сижу, у неё есть четыре ножки и спинка; я назову тебя стулом!» — так рождается определение.

Бирка — искажённый черновик понимания, тогда как определение — итоговый законченный текст. Люди нередко путают бирку с готовым результатом и слепо гордятся ей, считая, что на ней можно остановиться. В этом и есть их погибель как существ познающих, и они остаются жить как существа ресентиментные.

Но не спешите все старые модели клеймить бирками! Иначе всё станет просто погремушками и тенью. Определение не то, что истинно и вечно — верить в платонизм неприлично.

Любая система — будь то геоцентризм, гелиоцентризм, теория Дарвина и любые прочие теории, канувшие в лета, но ставшие основой для наук — есть ребёнок, есть росток более великого и могущественного. Она есть маленький шаг для учёного, но гигантский скачок для человечества. Любая наука рождается из роста, из стремления, из низкой самооценки к любви к дальнему, любви к будущей себе, а умирает — повешенной в золотую рамку под хвалебные возгласы создателя: «Вот какой же я гений! Только я так мог!».

Пока продолжается поиск и попытка познания, определение будет оставаться определением, попыткой познания. Оно будет постоянно уточняться и обновляться, оставаться актуальным. Когда же определение будет лишь закостеневшей, догматичной, платоничной конструкцией, ласкающей душу, то оно утратит свою силу и останется биркой.

. . .

Итак, я описал:

«Тяга к биркам» превращает мораль из свода полезных правил в бесформенный акт ритуальности. Но что происходит у тех, кто начинает видеть эту проблему? Какие методы они могут найти, чтобы побороть «общую» мораль? И самое главное — чем в своей сути они будут от неё отличаться, а не быть лишь их тенью, лишь имморалистами?

БЛОК 2. Форма «Бунтаря»

Глава 6: «Алая анархия»

Когда человек замечает «общую» мораль вокруг себя, это ещё не гарантирует адекватность и взвешенность его поведения. Нередко бывает наоборот. В попытке исправить человек усугубляет положение, впадая в другую крайность — «алую анархию».

«Алая анархия» — это не просто бунт и сопротивление чужой морали. Это — отрицание, родственное радикальному нигилизму; бунт ради бунта. Бунтарь не видит положительных сторон в чужих ценностях. Любые ценности, которые ему чужды — его враги.

Её источником я вижу «параноидальный страх». Увидев «мораль глупостей» вокруг себя, Бунтарь начинает думать: «Это отвратительно! Мне это неблизко!». И чем больше он начинает замечать подобное, тем больше его логику поглощает паранойя и гиперболизация.

Но этот страх избыточен и подобен аллергии — защите, которая атакует все цели, даже безобидные и невраждебные, но отличающиеся. «Защита» и «враждебность» в данном случае не аллегория и не метафора. Бунтарь реально защищается от чужих идей. Его главный страх — стать Рабом, быть обманутым, связанным по рукам и ногам.

«Параноидальный страх» имеет разные оттенки: отвращение, гнев, усталость, гордость. Но он всегда остаётся страхом — нежеланием стать таким же.

Но подобная агрессивная защита немногим отличается от любви Раба к ритуалам. Бунтарь не освобождается, а лишь сменяет внутреннего надзирателя. Если надзиратель Раба — это его ритуал и догмы, то надзиратель Бунтаря — это слепой бунт и скептицизм, то есть тоже догма («ценность X = плохо» в любом раскладе, без влияния контекста, но и без развёрнутой аргументации).

Раб нарушает цепочку «проблема → выход → действие» из-за подмены цели. Бунтарю не свойственна подмена цели. Он искренне презирает логику Раба, видит разрыв цепочки и стремится её восстановить. Но логика Бунтаря всё равно не достигает цели. Почему?

Потому что одного гнева Бунтаря недостаточно, чтобы быть последовательным. Что нужно для последовательного мнения? Нужны ценности человека и аргументация. Получается такая цепочка: «ценность → аргумент → мнение». Чаще всего человек оставляет только конечный пункт — мнение — и использует его в быту. Но если человека спросят: «Из чего рождено твоё мнение?», человек может вспомнить свою аргументацию.

Проблема Бунтаря в том, что у него именно аргументация слаба. Чаще он бунтует не из разума, а из эмоции. И у Раба эта аргументация тоже слаба. Они оба живут скорее из эмоций или чужих установок, чем из фактов и следствий фактов.

Но будь бы они только схожи, я бы не давал им разных имён.

Но самое сильное и самое трагичное отличие Бунтаря от Раба — это ненависть. Пока Раб радуется своим догмам, своим островкам стабильности среди мирового хаоса, Бунтарь ненавидит их. Бунтарь не строит новых ценностей и не утверждает ничего, ни для себя, ни для близких — он лишь рушит и выжигает землю. А вместе с землёй он сжигает и себя.

Глава 7: Цинизм, сциентизм и эгоизм — триада «алой анархии»

Теперь, когда мы знаем в общих чертах, кто такой Бунтарь и что такое «алая анархия», стоит узнать о них подробнее. Что они из себя представляют? Какие черты и проявления им свойственны?

В интернете была популярна Dark Triad — тёмная триада, включающая в себя «макиавеллизм, психопатию и нарциссизм». Подобная триада — хороший способ описать основные черты явления, но именно Dark Triad лишь отдалённо напоминает Бунтаря (хотя макиавеллизм очень точно вписывается в его мировоззрение). Предлагаю рассмотреть триаду «алой анархии» — цинизм, сциентизм и эгоизм.

Первая сторона — «цинизм». Она первой бросается в глаза. Бунтарь скептично относится ко всему. Это попытка не понять или познать окружающую действительность, а подавить и побороть, утвердить свою власть. Для познания нужно вопрошание и признание. Человек, когда желает познать, задаёт вопросы: «Что такое любовь? Что такое творение? Устремление? Что такое звезда?». Человек хочет понять суть вещей, а Бунтарь — суть врагов. Бунтарь же хочет найти тактику боя, и чаще всего она готова до начала боя. Бунтарь по обрывкам информации, прошлому опыту может построить параноидальным страхом искалеченный образ звезды и возненавидеть её. Нет смысла Бунтарю рассказывать про звезду — он уже обесценил и убил её. И не просто убил, а уподобился Рабу — Бунтарь через цинизм тоже заражается «тягой к биркам».

Вторая сторона — «сциентизм». Но это не совсем про буквальную «веру в науку», а про веру во что-то правильное, точное, истинное, в то, что преклоняет перед собой любые ритуалы и сказки Рабов. Если Бунтарь видит радостного в любви Раба, он усмехнётся: «Любовь — лишь химия и гормоны, а не какая-то там сентиментальность». Он, конечно, будет прав в биологии, но закроет глаза на социологию и психологию. Для него «наука» — метод не познания, а оправдания собственных убеждений. Без них Бунтарь чувствует себя голым и беззащитным. «Наука» — это трость Бунтаря, хотя ноги его целы.

Третья сторона — «эгоизм». Это именно тот эгоизм в самом частом и бытовом смысле — «я клал на ваши идеи и чувства, мне важны только мои идеи и чувства». И это далеко не обычный радикальный эгоизм или идеи Штирнера. Это раненый эгоизм. Бунтарь всегда чувствует себя слабым, он всегда ждёт удара с любой стороны. Зная, что его предавали. Зная, что наступали сумерки идолов, он боится восхода — ведь за ним новые сумерки. Поэтому Бунтарь сразу отвергает любого человека, кроме себя, и называет любого «идолом», то есть тем, кто рано или поздно погибнет.

Эти три стороны неразрывно живут в Бунтаре. Они его орудие и тюрьма. Беда в том, что даже со здоровыми ногами Бунтарь не может бросить трость. Ведь больны далеко не ноги.

Глава 8: Разрушение как единственный ответ

В чём главная проблема быть Бунтарём? Люди, которые разделяют релятивизм, могут не увидеть проблемы. «Живёт человек как хочет». Другие могли бы начать рассуждать о звёздном небе, нравственном законе и выстраивать ценные дебаты, чтобы доказать вред Бунтаря для общества. Но на мой взгляд, главная проблема укладывается в одно слово: ресентимент.

Раб — это человек, который принял мораль. Он надел её на себя и радуется ей. И даже если одежда жмёт, Раб этого не видит. Может, он чешется или пытается легонько поправить, но это не активный бунт, а подсознательная реакция. Раб не видит сознательно своей тюрьмы.

Бунтарь — это человек, на ком мораль не просто мала. Она уже рвётся, и Бунтарь не может закрыть на это глаза. И Бунтарь дорывает одежду до конца. В этом он радикально честен. И его радикальная честность, перфекционизм и параноидальный страх не дадут надеть другую одежду: она всегда будет не той. У Бунтаря нет жизнеутверждающего фундамента. Если у Раба есть догмы, есть его «античность», то у Бунтаря нет даже этого. Он как Декарт без cogito. Ему страшно найти cogito, ведь он не может быть уверен хоть в чём-то. Поэтому он не строит утверждений. Он занимается только критикой.

И чем в этом случае Раб лучше Бунтаря? В удовлетворении. Пока Бунтарь ищет, рвёт и мечет, у Раба уже всё есть, чего он может желать: Бог, которому молиться, и лоб, который расшибать. И трагедия именно в том, что Бунтарь не может довольствоваться таким исходом, но и не может созидать. Бунтарь ничего не создаёт и не утверждает. Он только разрушает и устраняет угрозы — во время военного положения мирским не занимаются.

И самое абсурдное: Бунтарь понимает это. Он не слепой и видит абсурд: Раб презренен, но счастлив. Бунтарь считает себя тем, кто видит истину, а Раб для него — то же, что обезьяна для человека. И из этого рождается не просто ненависть, а зависть и ресентимент, отравляющий Бунтаря.

А так как Бунтарь не умеет созидать, то Раб не просто противник, а кормилец. Без Раба Бунтарь просто пустое место, просто пленник в пустой комнате. И Бунтарь начинает вращаться вокруг Раба и ненависти к нему. Это бесконечная фабрика желчи, конвейер которой не может остановиться. Если не производить желчь, то что поставить на замену?

Глава 9: Лицемерие как неидеальная модель мира

Бунтарь чаще всего выступает лицемером: критикуя радикальность, он сам становится радикалом. Критикуя Раба, он становится её почитателем, хотя и со знаком «минус». Но Бунтарю можно простить его лицемерие: лицемерие свойственно каждому. И я скажу даже больше: лицемерие свойственно сложному, то есть для того, что сложено из разных, противоречивых деталей, для того, что не является одним целым.

Есть два типа лицемерия. Одно — намеренное, это называют «ложью». Человек специально говорит то, что выгодно именно сейчас. Если ложь будет мешать в другой ситуации, то такой человек опять поменяет мнение.

Но Бунтарь, как мы уже разобрали, искренен в своём бунте. Он спускается в «алую анархию» не от прекрасной жизни. Он искренен и в своём страдании, тоске и безысходности. Можно ли тогда называть лжецом? Нет. Но он и не перестаёт лицемерить, то есть следовать двойным стандартам — в одних и тех же случаях делать разные вещи. И если Бунтарь искренен, то зачем ему лицемерить? Или, точнее, почему он лицемерит, если не из желания выгоды? Выходит, это какой-то второй случай?

Модель Бунтаря сродни Святой Троице. Как море не может войти в ямку мальчика, как идея Троицы не может войти в голову человека, так и вся модель мира не может войти в Бунтаря. Модель Бунтаря не системна, а состоит из отдельных феноменов и фактов. Он знает, что его предавали люди — и он больше не доверяет им. Он знает, что его предавал рассудок — и он больше не доверяет себе. Он знает, что любимые занятия могли скатывать в апатию — и он больше не доверяет и им. Но они не срастаются в систему. Феномены не превращаются в правила и факты.

Представим себе Бунтаря-гуманиста. Он пришёл к выводу, что все люди алчные и аморальные, что человек человеку волк, и что он выйдет из этого круга. Но этот же Бунтарь может срываться на людей, может оскорблять и дегуманизировать их? Перестаёт ли он быть гуманистом? Нет. Но перестают ли его действия быть антигуманистичны? Нет. В этом главный парадокс: противоположные феномены в сознании Бунтаря сосуществуют и не отменяют друг друга. И лицемерие Бунтаря — это состояние, когда он ещё не придумал, как решить коллизию феноменов, не открыл, как сделать сплав рубина и олова. Он знает, что люди алчны. Но он знает, что люди бывают и добры — откуда, если не от них, он получил гуманизм? И Бунтарь ещё не придумал, как быть уверенным в последних, если есть первые. Как построить из этого правило? И пока Бунтарь ищет, феномены провисают, создавая коллизию — лицемерие.

Глава 10: Грехопадение Бунтаря

Но Бунтарём не рождаются. Есть ли люди, чей первый шаг из утробы был осмотрителен или бездушен? Есть ли те, кто не играл и не верил? Ребёнок всегда является Рабом, и он не может мыслить иначе. Чтобы разочароваться и чувствовать себя обманутым, нужно сначала молиться и верить.

Нет такого прекрасного, что не было безобразным. Нет умного, что не был глупым. И нет сомневающегося, который сразу сомневался. Ведь зачем ему сомневаться? Почему он должен сомневаться в том, что дают? Тебе и остаётся только принимать и радоваться, так зачем тебе сомневаться?

Сомнение Бунтаря возникает не просто так. Оно происходит из его ненависти к прошлому. Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И то же самое Раб для Бунтаря: посмешище или мучительный позор. И этот позор настолько мучителен, потому что позорится не Раб — позорится Бунтарь, который был Рабом.

Бунтарь изначально был ребёнком, который доверял Раю. Он знал, что всё есть в Раю, что не нужно ничего бояться. Но как только по-настоящему теряет доверие к Раю, он не верит ничему в нём. Всё становится фальшивкой. Если Раба обманули в одном, то могут и в любом другом. А как тогда не сомневаться? И Раб уже не может любоваться своей догмой, ведь и она неустойчива. Так Раб и становится Бунтарём. Так и становится он падшим ангелом.

И падший ангел глубоко уверен, что он лучше, что он честнее, что он мудрее. Бунтарь — это движение «от», борьба «против». Даже если он не созидает новых ценностей, он созидает себя через разрушение. Он говорит: «Я презираю прошлый Рай», — и теперь он точно знает, что он не житель Рая, что Раб ему чужд.

Но что искать Бунтарю вне Рая? Сомнения и ненависть заставляют Бунтаря всегда поднимать голову, чтобы искать прошлый Рай, как полярную звезду. Может, он смотрит не туда? Может, он сам всегда был своей звездой?

БЛОК 3. Форма «Мастера»

Глава 11: Золотая середина

Выходит, что Раб стоит на месте, выбрав свой лес, а Бунтарь ищет выход, блуждая в трёх соснах. Но где же выход из этой темноты?

Я упоминал, что и Раб, и Бунтарь радикалы. Я вижу это корнями проблемы. Каждый из них, и Раб, и Бунтарь, «помешанные». Раб помешан на ритуале. Бунтарь помешан на ненависти к Рабу. И они оба не могут оторвать глаз, не могут посмотреть по сторонам. Именно это делает идею закостенелой, лишает её подвижности и гибкости. И я вижу выход в «золотой середине».

«Золотая середина» не буквальное понятие. Нельзя быть наполовину Рабом, наполовину Бунтарём и прийти к «золотой середине». Почему же тогда середина? Потому что в этой точке ты одинаково далёк и от «морали глупостей», и от «алой анархии».

К сожалению, эта точка, скорее всего, недостижима. Как бы человек ни горланил «Я на всё способен! Мне никто не нужен! Я с лёгкостью плюю на систему!», он всё равно является заложником системы. Даже человек, презирающий культуру людей, должен признать, что этот меч презрения дали ему люди. Люди не создают из вакуума. Культура — это бильярд. И каждый шар — человек, которого к творчеству толкает другой такой же шар. Как бы ты ненавидел платонизм, он толкает тебя. Поэтому чаще всего на человека влияют и Рабы, и Бунтари, и вдобавок, человек сам может вести себя и как Раб, и как Бунтарь.

Но если эта точка недостижима, то зачем она нам? Зачем нам это «равное удаление от любой радикальности», если полный центризм невозможен и из-за человеческой природы, и из-за среды, в которой он живёт? Я считаю, что если сдаться перед этой невозможностью, то можно выбросить все измерительные приборы и забросить все идеальные модели математики с физикой. Они тоже стремятся к идеалу, он не бывают бесконечно точными. Например, математический маятник — полная бессмыслица, если рассматривать его как реальный объект. Где вы видели точку без массы на ниточке? Но идеальность не делает эту модель хуже. Это — упрощённая схема, дающая понимание.

Но «золотую середину» можно сжать до более приземлённой, бытовой формулы, которая более чем рабочая и достижимая. Это — «золотой мотив», то есть точка невозврата, когда человек решается: «Теперь я буду стремиться к середине и избегать крайностей; я не могу избежать любых столкновений, я не могу быть всегда идеальным, но я буду сознательно бороться с тем, что презираю в себе». Даже если человек бомбит, пока играет в игры, даже если он может врать кому-то, даже если подчиняется кому-то — пока у человека есть «золотой мотив», пока он честен с собой и работает над собой, он будет стремиться к «золотой середине».

Именно «золотая середина», на мой взгляд, способна противостоять и «морали глупостей», и «алой анархии». Именно она рождает Мастера.

Глава 12: Мастер

Кто же такой носитель «золотого мотива»? Что он из себя представляет? Я его назову Мастером.

«Мастер» — не Повелитель или Тиран. Это слишком пафосная и массивная роль для него, которая подходит скорее Бунтарю или Рабу (или даже их смеси). Но тиранство бессмысленно для Мастера, ведь он недостаточно беден для него.

Мастер — это плотник. Он мастер своего дела. Он гордо идёт, зная, что делает. Источника гордости Мастера всего два: молоток в руке и гвоздь перед ним.

Он не такой, как Раб. Рабу нужен ритуал как опора и цель. У Мастера для этого есть он сам.

Он не такой, как Бунтарь. Бунтарю нужна ненависть как двигатель и цель. У Мастера для этого есть он сам.

Что делает Мастера гордым и спокойным? Знание о собственной цели. Но разве Раб и Бунтарь о ней не знают? Знают, но не о той цели.

Раб молится на ритуал, а это внешняя цель. Она не выросла внутри Раба. Пришёл взрослый и сказал: «Вот истина о мире; прими её — и она осветит тебе путь». Раб пожимает плечами: «Да будет твоя воля», и моргает.

Бунтарь молится на свою ненависть, но ненависть не созидает внутри — она изливается на внешнего врага. Ненависть кричит: «Гляди! Это уродство следует тому, что рушит твою жизнь! Презирай его ритуал!». Бунтарь сжимает кулаки: «Да будет твоя воля!», и моргает.

Но Мастеру не свойственно ни то, ни другое, ведь оба действия лишены для него смысла.

«Зачем мне ритуал и чужая цель? Разве у меня нет жизни и своей цели?».

«Зачем мне ненависть и внимание к чужому? Разве у меня нет собственности и внимание к своей жизни?».

Ключевой момент: «лишены смысла». Мастеру ни горячо, ни холодно от ритуалов или ненависти, пока они не стоят против его цели. Мастер пожимает плечами: «Пусть такова будет ваша воля», и идёт дальше.

Как я уже говорил, Бунтарь не рождается просто так. Мастер в этом похож на Бунтаря — его гордость нужно заслужить. Если Раб — это огонь, а Бунтарь — пепел, то Мастер — это феникс, который выдержал собственный жар и ненависть к абсурду.

Легко говорить о Мастере, легко говорить, что Рабы и Бунтари просто лохи без «собственности» и «цели». Что делать для этого?

И это — самый Мастерский вопрос.

Глава 13: Мастер желает смерти идее, а не человеку

И Раб, и Бунтарь подвержены «тяге к биркам». Часто в этой тяге они отождествляют свойство и объект, срастая их.

Если человек один раз солгал, значит, его словам опасно верить.

Если человек один раз украл, значит, рядом с ним опасно оставлять свои вещи.

Если человек один раз выругался, значит, рядом с ним опасно оставлять своих детей.

Но Мастер, чтобы преодолеть «тягу к биркам», делает радикальный переворот в своём отношении к субъектам. Он говорит: «Я желаю смерти идеям, а не человеку». И это первое, что спасает Мастера.

Раб клеймит бирками всё подряд, и это замыливает ему глаз. Он видит совравшего человека — и сразу ставит крест: «К этому не возвращаемся никогда». Развернувшись, видит кинувшего бумажку мимо урны: «К этому не возвращаемся никогда». И так Раб ищет и ищет тех, кто, как верблюд, втиснется в игольное ушко его добродетели...

Бунтарь же ещё сильнее подвержен «тяге к биркам», только они ещё агрессивно окрашены. В словах Бунтаря появляется злость: «К этому мудиле не возвращаемся никогда!».

Но кто останется, когда отсеешь всех? Жили бы Раб и Бунтарь лет на 2000 пораньше, дай Бог, остался бы Иисус. Но всего одного человека было бы им достаточно? Нет. Тот, кто судит человека только по одному плоду, рискует оставить себя без рук и ног в обществе. Что тогда человек сможет сделать в обществе? Какую цель он сможет реализовать, если он сам себе связал руки?

Поэтому Мастер говорит: «Твоё дело — это не ты сам. Твоё дело — это следствие тебя, но не наоборот. Вопрос только в том, согласен ли я с твоим выбором и могу ли я его терпеть?».

И такой подход развязывает руки человеку. Человек не дитя детерминизма. Он способен понимать себя, меняться и подстраиваться под окружение. Если человек не верит в это, он скатывается в цинизм. Значит, он не верит в обучение, в познание — то есть не верит даже в самого себя, в продукт обучения и познания.

Мастер при таком подходе начинает смотреть шире:

Мастер не даёт бирку человеку, потому что бирка для него — пустой звук. Бирка не говорит о действительности — она говорит об отношении человека. И если бирка не опирается на факты, которые можно наблюдать и проверить, значит, она ничего не говорит о реальности — она бессмысленна. Для Мастера твёрдым основанием могут быть только факты. Бирки же для него — отражение взглядов других людей и сигнал: «Так, другой человек увидел это, значит, у этого может быть подкрепление в виде фактов; я не буду доверять ему сразу и поищу сам в этом направлении».

Представим такой диалог:

— Не общайся с Ваней, он лжец!

— Почему он лжец? Что именно он сделал, чтобы это утверждение имело смысл? Часто врал? Врал намеренно? Враньё привело к определённым последствиям?

Поэтому Мастер не доверяет биркам. Они не дают нужного контекста.

Что Мастер может делать с «он лжец»? Мало чего. Это мнение, а мнение без подкрепления неинформативно. А что Мастер может делать с «в этой ситуации он соврал, и это привело к другой ситуации»? Куда больше, ведь это сильное расширение контекста. Мастер теперь видит не просто акт, а всех участников акта и последствия акта. Тогда Мастер и может сделать более точный вывод.

Мастер различает разные высказывания:

  1. «Он соврал сегодня» (факт)
  2. «Он часто врёт» (индуктивное обобщение фактов)
  3. «Он лжец» (опасное обобщение о сущности, а не о действиях, склонное игнорировать контекст)
  4. «Он лжец, значит, всё остальное не важно» (бирка)

И чем ниже высказывание, тем Мастер настороженнее к ним относится. Первое легко проверить, узнав обстоятельства. Для проверки второго нужно больше контекста, но это тоже возможно. Третье является неточным выводом, но возможной интерпретацией. На четвёртой позиции Мастер перестанет копать и остановится: «Почему ты решил, что его ложь ставит крест и на его честной части? Или его нечестное отменяет честное?». Именно это не нравится Мастеру в бирках — они поспешно утверждают одно и отменяют другое, не имея подкрепления. Но Мастер не пугается и не злится из-за бирок. Он настораживается.

Глава 14: Мораль как инструмент Мастера, а не оковы

Что такое мораль в отношении Раба или Бунтаря? Оковы. Вернее сказать, границы мира.

Ни Раб, ни Бунтарь не могут представить себе мир без неё, потому что мораль стала очками, через которые они смотрят на мир. Забери у них очки — и они будут тыкаться по углам, как слепые котята.

Раб судит предметы категориями «хорошо» и «плохо», потому что для него это реальные объективные категории. Как «синий» и «красный», как «высокий» и «низкий». Он застрял в пещере и глядит на тени, позабыв, что он не обезьяна в каменном веке.

Бунтарь судит предметы категориями «хорошо» и «плохо», потому что не разучился в полной мере быть Рабом. Бунтарь — это вчерашний Раб, и даже возненавидев своё прошлое, он не сразу может отринуть то, к чему привык, чем занимался всю жизнь, как думал и судил изо дня в день. Даже помня, что он не обезьяна, он всё равно глазеет на тени, пытаясь найти правильную.

Но что Мастер? Он не может судить категориями «хорошо» и «плохо» принципиально. Слова в духе: «Это плохо!» режут ему уши, да так сильно, что он не может не спросить: «Плохо для кого? Почему вы не можете договорить? Ваша мысль повисла в воздухе, я не понимаю вас».

И именно это отделяет его от Раба и Бунтаря. Именно это делает «золотую середину» не совмещением двух радикальностей, а особой третьей формой. Для Раба мораль объективна. Для Бунтаря — тоже, просто он ещё не разобрался, какая именно (но точно не Раба — он придурок). Для Мастера же любая моральная оценка ничего не значит без субъекта. Мораль для него — взгляд со стороны на предмет, производная предмета, но не сам предмет.

Представим, друг решил изменить жене. Он приходит к Мастеру и говорит: «Слушай, выручи по-братски, прикрой перед женой, соври ей, что я у тебя». Мастер не будет апеллировать к «хорошо» и «плохо». Первое, что он спросит, будет: «А зачем? Какая твоя цель? Надо что-то скрыть, чтобы она не волновалась? Или ты хочешь скрыть что-то постыдное? Или ты вовсе не желаешь больше её видеть и нашёл ей кого-то на замену? Все три вранья сильно разнятся, я не могу тебе помочь, пока не пойму, что ты хочешь от меня и могу ли я согласиться с таким желанием».

И «хорошо/плохо» в цепи рассуждений Мастера — просто холостой ход, который ничего ему не даёт. Даже мысль о пещере слишком тесна для Мастера и нагоняет сон: «Нет никакой пещеры, мы не обезьяны. Хватит верить в страшилки для детей».

Раб или Бунтарь, узнав об этом, возмутились бы: «Но если мораль необъективна, то зачем она Мастеру?». Только они делают допущение, которое не очень-то и корректно: «Полезно только то, что объективно». Но следуют ли они этому принципу?

Их вкус объективен? Нет, их любимый музыкант, еда на завтрак или одежда нравятся не всем. Что и говорить о более сложных вещах?

Их познания объективны? Нет, они не могут охватить всё и вся, всегда есть неровности, а предел познания стремительно близится к нулю.

Именно этого не допускает Раб. Именно это ломает Бунтаря. Одна мысль: «Они ничего не знают наверняка».

И Мастеру плевать.

Ему не нужно знать, что молоток объективен. Ему не нужно знать, что молоток одобрил Бог или вышел из продолжительной истории Мирового духа. Если молоток умеет забивать гвозди, то Мастер возьмёт его в руку. Только на это Мастеру не плевать — на работоспособность морали, на то, соответствует ли она цели.

Глава 15: «Соответствие цели»

Рассказывая о Рабе и Бунтаре, я показывал нарушения двух цепочек: «проблема → выход → действие» и «ценность → аргумент → мнение». Если у них не получается оставлять их целыми, то Мастер стремится к их сохранению. Что же является его поддержкой? Принцип «соответствия цели».

Для Мастера нет ни добра, ни зла — только соответствие цели. По крайней мере, в привычном понимании как неприкосновенных понятий. При этом Мастер не становится «бесчувственным камнем». Ему всё так же могут быть свойственны доброта, радушие и даже альтруизм. Попробую привести грубый пример, чтобы раскрыть «соответствие цели»:

В природе нет таких понятий, как «инцест» или «убийство». Всё это обыденно для животных. И хотя животные избегают насилия без голода или охраны территории, а против инцеста есть биологические механизмы, у них нет морального объяснения. Здесь есть «соответствие цели» — выжить и зачать здоровое потомство. Но с появлением культуры, когда эта цель стала не такой острой, человек стал замечать, что убийства привносят в его жизнь хаос и небезопасность, а инцест — уродует детей. Поэтому эти понятия стали «злом», то есть не соответствовать целям человека.

И хотя об инцесте и убийствах до сих пор идут активные споры, которые пытаются найти моральную границу, сложно спорить с тем, что чаще всего эти понятия не соответствуют цели, общей для людей — «спокойная безопасная жизнь».

«Соответствие цели» — универсальный мультитул Мастера.

В первую очередь, «соответствие цели» помогает Мастеру понимать себя. Если у Мастера есть желание, которое он плохо понимает, то он задаёт вопрос: «А какая цель у этого желания?». Иногда этот цикл может продолжаться несколько раз, и каждая новая цель сталкивается с тем же вопросом. И чем больше целей, тем больше у Мастера понимания проблемы и простора для подбора её решения.

Но также этот принцип помогает понимать других и своё отношение к ним. Задавая вопрос «А соответствует ли это моей цели?», Мастер сразу анализирует несколько вещей:

  1. Какая цель у другого человека?
  2. Какая цель у самого Мастера?
  3. Конфликтуют ли эти цели?

Если цели найдены и сформулированы, а конфликта между ними — нет, то отношение к чужой ценности как минимум нейтрально, а в лучшем случае — положительно (особенно, если ценность для Мастера чувствуется родственной).

Если же конфликт есть или цели неявны, но появляется четвёртый вопрос: «Что делать с чужой целью?». И на него нет универсального ответа. Если, например, это переписка с незнакомцем в интернете, то Мастер может спокойно свернуть чат и бросить диалог, если чужая цель его раздражает. Но он не может так же повести себя в общении с более важным человеком — например, коллегой, другом или родственником. Тут уже приходится либо идти на компромисс, либо давать твёрдый отпор.

Конфликт целей может быть не только в диалоге, но и в монологе — то есть внутри самого Мастера. Например, в ходе конфликта со своим коллегой Мастер хочет ему нагрубить. Он запускает свой принцип и задаёт вопрос: «Какая цель у грубости? Допустим, сохранить репутацию или выразить своё негодование о его поведении». Следом выступает второй вопрос: «А какая цель диалога с коллегой и отношений с ним? Поддержание качественной среды для работы». Появляется конфликт целей. И тогда у Мастера появляется выбор: либо промолчать, решая, что отношения и качественная среда для работы важнее, либо ему нужно выбрать более лёгкую форму для своего замечания. И в этом выборе нет места для «ну это же грубо, так нельзя!». У Мастера для «нельзя» есть конкретное объяснение — «это не соответствует моей цели».

Но представим проблему серьёзнее, когда нельзя легко определить, какая из целей важнее. Мастеру пишет друг с просьбой о помощи, но у Мастера нет сил, чтобы помочь. Тут конфликтуют две цели: «быть хорошим другом» и «отдохнуть». Как же быть? На мой взгляд, Мастер должен быть максимально честен и перед своим другом, и перед собой. Если у Мастера нет сил, он не сможет качественно помочь. Поэтому «отдых» стоит выше «помощи» (особенно если помощь несрочна и Мастер может помочь после отдыха). Так что оптимальным решением я вижу мягкий, но прямой отказ: «Прости, сейчас я не могу тебе помочь, у меня нет сил». Реакция друга — это уже дело самого друга, но не Мастера. Мастер прямо и без грубости ответил на просьбу — и он имеет на это полное право.

Для кого-то Мастер может показаться холодной фигурой, которая решает проблемы только рационально, а его принцип «соответствия цели» — математическими весами. Рассмотрим последний пример, но теперь он не построен, как умственный эксперимент, а является реальным событием из моей жизни. Анализ был, между прочим, не таким «холодным» и механистичным, как я это описываю. Он идёт по большей части подсознательно и не выводится в голове вербально. Но общая схема такова:

Мастер замечает видео в соцсети: «Если каждый из 15000 людей скинет мне по одному рублю, я смогу оплатить операцию кошке. Я очень переживаю, мне страшно за неё». Мастер, прислушавшись к себе выделяет две цели:

  1. Помочь нуждающемуся;
  2. Накопить больше денег.

Дальше идёт сравнение. Важно ли помочь нуждающемуся? Да. В идеале Мастер (по крайней мере, одна из форм, и самая благородная, на мой взгляд) — это «с большой силой приходит большая ответственность». Если можешь, помоги. Важно ли накопить деньги? Не очень. Если денег много, то разве одна лишняя тысяча или две стоят того, чтобы отказать тому, кто в беде?

С этими мыслями Мастер отправляет на карту нуждающемуся 1500 рублей.

Тут, конечно, нет анализа того, является ли цель «нуждающегося» действительно сбором средств на лечение, а не мошенничеством. Но тут можно добавить краткую (не совсем полную и критическую) мысль — «Лучше я ошибусь и отправлю 1500 рублей мошеннику, чем оставлю в беде того, кто действительно нуждается. Мне было бы очень больно, если бы я потерял дорогое себе существо».

Этот пример показывает, что Мастер использует принцип «соответствия цели» настолько глубоко, что даже глубокие этические принципы подвергаются проверке на соответствие.

Итого, на что способно «соответствие цели»?

  1. Определение целей;
  2. Понимание собственных и чужих мотивов;
  3. Определение конфликтов между собственными целями (или между своими и чужими);
  4. Определение иерархии целей.

Увидев Мастера в полный рост, может показаться, что это очень монументальная и властная фигура, у которой нет Ахиллесовой пяты. Он умён, спокоен, рационален. Даже когда сомневается, он сохраняет холодное благородное лицо. Но где его ограничения? Возможно ли быть Мастером всегда? И может ли он поучиться чему-нибудь у его прошлого — у Раба и Бунтаря?

БЛОК 4. Динамика

Глава 16: Слияние трёх форм

Но любая типология обречена на провал. Картина не может тягаться с фотографией, а фотография — с реальностью. Ни одна типология не описывает людей точь-в-точь, ни один человек не есть только «Мастер», «Раб», «Бунтарь», «ученик», «философ», «мужчина», «[вставьте пропущенную бирку]».

Человек слишком многогранен, чтобы его описать одним, двумя или даже целыми тремя словами. Но не столь многогранны его поступки — вот их вполне можно описать. Поступки возникают из конкретных механизмов.

Сложно быть Мастером всегда. Непросто любить людей или хотя бы не срываться на них, думая, что они все поголовно идиоты.

Сложно быть Бунтарём всегда. Непросто держать в себе бурлящую ненависть и стрелу тоски.

Сложно быть Рабом всегда. Непросто держаться только на аксиомах и не разочаровываться в собственных кумирах.

Но нужно ли тебе это непрестанное дыхание в шею? Или тебе страшно не быть всегда одним? Но вести себя одним не значит быть одним.

Раб противен не любовью к кумирам — он противен механизмом повиновения кумирам.

Бунтарь раздражает не злостью и движущей силой — он раздражает механизмом неусидчивости.

Мастер восхищает не скепсисом к морали — он восхищает «соответствием цели».

Раб, Бунтарь, Мастер, любое другое клеймо — это не портреты, это именно клеймо. Разные коровы могут получить одно и то же клеймо, но не потому, что они равны до каждой волосинки («равенство само по себе» оставьте в пещере и не забудьте плюнуть), а потому, что у них есть главный критерий — принадлежность к ферме. Вот это уже реальное «прагматичное равенство».

Говоря о том, что типология обязана быть точной, обязана быть «либо Мастер, либо нет», мы скатываемся в самое начало — мы верим в объективность и пещеру. Мы верим, что коровы обязаны быть одинаковыми.

Но ты не обезьяна. Ты Человек. Ты тот, кто делает и выбирает. Ты тот, кто выбирает и отбирает свой же выбор. Так даже если ты не можешь быть Мастером везде и всегда, опустишь ли ты руки и позволишь этому абсурду идти дальше, связывая тебя по рукам и ногам? Или ты покажешь ему, что значит быть Человеком?

Глава 17: Чему поучиться у Раба и Бунтаря

Но если каждый человек не принимает одну форму, но выбирает механизмы, то может, можно найти что-то полезное и у тех, кого мы привыкли считать опасными?

Раб, несмотря на свою ограниченность в познании, обладает двумя прекрасными качествами: уверенностью и жизнеутверждением. Он уверен, что небо — это небо, солнце — это солнце, мама — это мама, а он — это он. Это наивная, но тёплая, работающая — и самое главное — жизнеутверждающая уверенность. Именно этого не хватает многим циникам, которые воюют против Рабства.

Бунтарь же обладает не менее важным стержнем: сопротивлением и сомнением. Он начинает сомневаться в сути вещей и их отношениях. Ему недостаточно, чтобы Папа так сказал — ему нужно, чтобы и он сам мог сказать это, чтобы доверять Папе. Да, выйдя из пещеры, Бунтарю ещё мерещатся тени, но это призраки прошлого, а не настоящего. Бунтарь идёт вперёд, и он может как найти выход, так и заблудиться — но движение есть движение.

И знаете, даже сам вопрос «Что есть полезного у моих врагов?» — это Мастерский вопрос.

Мастер стремится понимать своих врагов, ведь ему нужно с ними как-то жить. Ладно, если бы Раб был просто монашкой в фильме, а Бунтарь — пропагандистом в Тик Токе. Но Рабы и Бунтари встречаются на каждом пути. Они работодатели и коллеги, продавцы и покупатели, почитатели и ненавистники. Если ты думаешь, что ты никогда не видел Раба или Бунтаря, ты врёшь. А если думаешь, что никогда не был одним из них — врёшь дважды.

И Мастеру нужно не воевать с врагами, а понимать их. «Борьбу на хлеб не намажешь. Пусть они либо не мешают мне, либо выметаются вон», — так говорит Мастер.

Глава 18: Мастер и общество

Мы подобрались к самому лакомому кусочку нашего шведского стола — шведского, и никакого другого: уверен, Мастеру было бы в сладость заказать его из Икеи и собрать самому! Так вот, этот кусочек — общество.

Что такое общество в отношении Мастера? Мастер редко аскет, хотя и не исключено. Но чаще всего общество — инструмент и средство для него. Было бы странно, если бы было иначе.

Что есть общество для Раба? Его отдушина, его законодатель, его «ближний». Он любит соседа и жмётся к нему — ибо ему необходимо тепло. И это не хорошо и не плохо — это есть.

Что есть общество для Бунтаря? Его противление, его опровержение, его поиск. Он ненавидит прошлое — ибо он ищет будущего и своей гибели. И это не хорошо и не плохо — это есть.

Но что с Мастером? Как он делает общество инструментом и нарекает средством с уважением и трепетом на устах?

Что есть чужая религия для Мастера? Факт о мире. «Какая разница, кто кому поклоняется? Лишь бы он не вставал у меня на пути».

Что есть чужая любовь и тяготение для Мастера? Факт о мире. «Какая разница, кто кого или что любит? Лишь бы он не навязывал мне это».

Что есть чужая мораль для Мастера? Факт о мире. «Какая разница, кто чем орудует? Лишь бы он не навязывал мне это».

Мир для Мастера — это факты и феномены, то есть, или средства, или фон.

То, что Мастер может использовать — это его собственное средство.

То, что Мастеру мешает — это обращённое против него средство.

То, что Мастеру безразлично — это фон, пустые и бессмысленные факты.

И каждый, даже самый любимый и уважаемый, проходит через призму средства. Ведь они — как и любая вещь, событие, в общем, факт — есть то, что несёт смысл.

Любовник есть средство к любви. Зачем общение с ним, если любви нет?

Начальник есть средство к работе и деньгам. Зачем работать на него, если их нет?

Учитель есть средство к познанию. Зачем учиться у него, если роста нет?

Все они есть движение к нужде, то есть инструменты. Не будь бы они таковыми, Мастер был бы апатичным и асоциальным — иначе зачем ему жить в обществе? Зачем ему связываться с теми, кто ему ничего не даёт, кто не его любовь и не его ненависть, но ни ученик, ни учитель?

Но огромная разница между инструментализмом и «пошлым макиавелизмом», то есть мнением, что «цель оправдывает средства». Средства — это то, что нужно Мастеру для цели: для любви, для денег, для вещей, для здоровья, для идеалов — для всякой цели, что может быть у человека. Он любит свои средства, он лелеет и ценит их. Он не ставит их ниже себя — ведь именно средства делают Мастера свободным. Называя факты «средствами», он остаётся честным перед самим собой. Ведь нет того, с чем мы взаимодействуем, но не используем в какой-то мере. Уход есть отказ от взаимодействия, то есть от использования.

Одним словом, все факты — суть одно: инструменты.

Глава 19: Как философия питает человека и рождает Мастера

Итак, читатель, каков тебе Мастер на вкус? Нравится ли тебе его электролиз? Почувствовал ли ты молнию, которая лизнула своим языком? Или он для тебя старый дед, строгающий доски в каморке и говорящий заумные слова, навивающие ему дух юношеской академии?

Если второе, то спешу тебя уверить: Мастер не «китаец из Кёнигсберга». Он не может быть кабинетным философом. Философия в отношении Мастера не просто «мыслишки», не просто «высокая материя» — это сама Жизнь, осмысленная и материализованная языком и логикой.

Человек для Мастера не есть ничто другое, как знающее и самознающее животное — философствующее, метафизическое животное. Он обречён искать смысл вещей, собственного Я и отношения между ними. Философ лишь тот, кто сумел это выразить словами.

Ни Платон, ни Кант, ни Витгенштейн, ни более заумные дядьки для него — не демоны и не всадники словесного апокалипсиса. Это строгие лингвисты и режиссёры. Они говорят: «Я использую тебя, Слово, чтобы ты несло мои идеи ни шаг влево, ни шаг вправо; я использую тебя, Логика, чтобы меня понять мог каждый, кто ведает о тебе достаточно».

Ни Ницше, ни Камю, ни Шопенгауэр, ни более образные дядьки для него — не безумцы и не зыбучие пески. Это танцующие цветы Жизни. Они говорят: «Я использую тебя, Слово, чтобы ты несло мою волю; я использую тебя, Образ, чтобы каждый мог понять мои чувства впредь моих идей; солнце нужно чувствовать кожей, желудком и каждым нервом — ведь именно ими мы и живём, а не Разумом и Логикой самой по себе».

Но что восхитительно, Мастер видит в каждой из сторон, что им якобы «противоположно»! Для него логика и образность — суть одно.

Логика — строгая, точная, беспринципная форма образности, не дающая понять Канта не так, как того бы он хотел.

Образность, в свою очередь, просто красивая одухотворённая форма логики, дающая вдохновиться Ницше и плясать вместе с ним.

Мастер не был бы собой, если бы не был инструменталистом. Ничто не проходит мимо его рук и не становится инструментом. «И как можно иначе!», — усмехнётся он. — «Как можно не отынструментить то, что есть Жизнь?».

Глава 20: Последняя ошибка Мастера — первая ошибка Раба

Что бы хотелось напоследок сказать нашему Плотнику из Назарета? Какое слово на выпускном вечере можно было бы произнести? Я много говорил о прошлом Мастера (о Рабе и Бунтаре), о сущности Мастера, о его природе и отношении к рассуждению. Я показал его становление. Но я не показал обратного — его упадка и декаданса.

«Соответствие цели» есть метафизический дух Мастера. Он дышит во всём, что его окружает. Вещи, события, люди, факты — они либо соответствуют ему, либо удаляются прочь. Но это грань, где неясно, как будет преломляться свет — и будет ли это вообще свет.

Первый Раб верил в пещеру, тени, «кажущийся и истинный миры».

Первый Бунтарь не верил ничему и искал объективный авторитет в Боге-необманщике.

И Мастер — этот наглый канатный плясун, балансируя «соответствием цели», как шестом, на своих плечах! — рискует упасть, стремглав, в одну из этих пропастей. Рискует в самое грязное болото философии — в «объективную» метафизику, то есть в анти-инструментализм.

Говоря: «Стул обладает стульностью, это делает его стулом во веки веков; аминь», человек губит в нём инструмент. Мастер — тот, кто захочет использовать стул как оружие, и стул не посмеет противиться и не быть оружием.

Говоря: «Я не верю, что у стула есть стульность; надо понять основание», человек всё равно верит, что что-то анти-инструментальное, что-то объективное и готовое уже есть — надо только найти. Ему не хватает наглости утверждать — поэтому он открывает (или, по крайней мере, пытается). Мастер — это тот, кому хватает наглости утверждать.

«Соответствие цели» — мост, а не цель. И делая из него мумию, деисторическое понятие (то есть лишённое истории, развития, контекста), ты убиваешь его же силу — рождать Движение и Жизнь. «Соответствие цели» есть мерило, есть то, что рушит скрижали и идолов. Но став идолом, невозможно разрушить самого себя. Так не давайте бездне смотреть в ответ. Помните, что вас отличает от бездны. Помните, что вас будоражит и злит в бездне. И это будет тем дном, которого ты не хочешь коснуться, к которому не хочешь приближаться, отрываясь от своего принципа, от «соответствия цели».

И помни: тебе нельзя быть Исторической личностью. Не будь Кантом. Не будь Гегелем. Не будь Камю, Витгенштейном, Ницше, не будь даже Мастером и Человеком. Все эти слова — следствие, а не цель. Они описывают, но не определяют тебя. Хочешь соответствовать цели? Соответствуй — и ты станешь Мастером. Хочешь действовать из долга? Действуй — и ты будешь Кантом. Но если ты захочешь быть Кантом или Мастером — ты будешь хотеть не жить, а быть Рабом.

. . .

Мастер остаётся Мастером только пока готов перестать им быть.

Послесловие

Я считаю, именно таким должен быть взгляд на мир и на этику. Моя книга не сравнится по длине и глубине с великими, но я сделал великим свой фундамент — соответствие цели. Что делают с фундаментом? Наращивают, строят стены, новые этажи, и, если он достаточно твёрд, на нём вырастает небоскрёб. Покажите мне человека, который убил наповал одной книгой, без предтечь и Крестителей? Даже Иисус не убивал одной притчей — ему нужны были сотни.

И я призываю: будьте в своей жизни Мастером. Человеку должно хватать наглости быть Человеком. Так наглейте. Дерзайте. Пробуйте. Если молния не лизнула вас своим языком, то лизните её первым. Если жизнь одаривает вас лимонами, заставьте жизнь забрать их обратно.

Я дарю вам свой молот — своё «соответствие цели». А вы можете подарить куда более ценное — внимание к моей идее.

. . .

С днём рождения, экзистенциальный инструментализм.