«Пост-мораль»

Стержень христианства — это Вселюбящий Бог.

Стержень утилитаризма — это большее благо для большего числа людей.

Стержень ницшеанства — это любовь к дальнему и стремление к Воли к власти.

Они говорят: «Это добро, и оно будет основой». Но они не доказывают, они ПОКАЗЫВАЮТ, то есть дают повод посторонним соглашаться или отрицать. Но ни одна система не может победить другую. Они могут только лаять друг на друга либо расходится прочим, живя каждый свою жизнь.

Будь бы одна истина, то и была бы одна главенствующая система. Несмотря на плоскоземельщиков, большинство всё равно знают, что Земля есть шар. Это потому, что это верифицируемый факт. Но раз основы моральной системы нельзя проверить и разбить, столкнув с другой системой, как пасхальные яйца, значит, эти основы неверифицируемы.

Например, «убийство есть зло» ничего не значит, если не сказать, для кого. Например, убийство в христианстве всегда есть зло; но убить одного, чтобы спасти нескольких, в утилитаризме есть благо. Если добро и зло — это только предпочтения, а не объективные качества, то суждение рода «убийство есть зло» бессмысленно: либо оно выражает объективное качество (что невозможно), либо оно выражает предпочтение некого человека (который не упоминается).

Точно так же бессмысленно суждение рода «этот фильм хороший» без указания, для кого или по каких законам (например, по определённым установленным авторитетами правилам кинематографа: композиция, сюжетные линии, монтаж и т.д.). Но никакие правила в кинематографе и в искусстве в целом не выдаются за метафизические верховные законы. Что хорошо для одно, то может быть плохо для другого. Зато мораль выдаёт.

«Мораль убеждает, а не доказывает» не значит, что это «тёмная софистика», тянущая людей обманом в бездну. Но я не могу не назвать её софистикой, то есть ораторским искусством убеждения. Не нужно быть лжецом, чтобы убеждать.

Люди принимают моральные системы не потому, что их заставили обманом, и не потому, что им доказали истину — эти системы резонируют внутри людей. Люди говорят: «Эти системы непонятны — я их не прожил. Эти системы мне отвратны — они противоречат мне. Эти системы мне близки — они мне приятны». Это есть убеждение, но не доказательство.

Подобное определение не совпадает с «научным доказательством». В науке доказательство стоит на плечах аксиомы. Форма научного доказательства есть «ЕСЛИ принимаем A, то из него следует B». Но пока забудем об этой форме. Я хочу разбить не саму возможность следствий, а дурацкое предубеждение и акт малодушия — мнение о том, что факты можно «доказать», то есть приказывать им, подчинять их, дать им объективную неизменную форму.

Если суждение можно опровергнуть, то это гипотеза, модель, провальная попытка. Но любое доказательство изначально претендует на то, что оно есть истина, что мир необходим быть таким, каким его видит доказательство.

Математика опирается на аксиомы и постулаты (они в разных областях могут быть разными; в Евклидовой геометрии параллельные линии не пересекаются, а в сферической геометрии — пересекаются).

Логика опирается на законы мышления. Логика не может доказать саму себя.

Наука опирается на чувства и измерительные приборы — на доверие к ним. Оно не может доказать, что они верны (что, если их обманывает злой демон? уверены ли они, что его нет? верифицируемо ли это?).

Законы физики невозможно не принять — они просто есть. Никто не запретит сказать, что Ньютон — дурак; но ты всё равно упадёшь на Землю, ведь гравитации безразлично, принимаешь ты её доказательство или нет.

Доказательства не есть сами факты — они есть суждения о фактах. Значит, их можно принять или отвергнуть, при этом не влияя на сами факты, даже если они истинны.

Предсказание есть то, что предсказывает будущее; то, что может быть использовано.

• Карта предсказывает местность.
• Фото человека предсказывает его внешность.
• Фраза «Этот мяч отскочит от стены» предсказывает свойства мяча.

Если мяч не отскочит, если человек окажется другим, если карта устарела — это неубедительные, бесполезные предсказания.

Доказательство не является истиной и подобием реальности (то есть тем, что стремится к истине). Доказательство есть логический образ реальности, который может совпадать или не совпадать с ней. Истинность — это не свойство утверждения, а маркер совпадения его с реальностью. Без проверки с реальностью утверждение не может быть ни истинным, ни ложным — это просто пустой звук.

То, что доказательство совпадает с реальностью, есть совпадение, случайность. «Объективность» есть настолько частое повторение случайностей (и их могут повторить и проверить множество людей, то есть, случайности интерсубъективны), что они создают в сознании человека причинность (после A следует B).

Как говорил один пророк пост-морали: «Кажущийся мир есть единственный. Истинный лишь прилган к нему». Его имя — Фридрих Вильгельм Ницше.

Посмотрим на суждение «Эта книга имеет красный цвет».

• Если мы видим только одну её сторону, которая чёрного цвета, но мы не видели других сторон, мы не можем делать суждение, что вся книга не имеет красного цвета. Это неизведанно.
• Если мы повертели всю книгу и обнаружили, что она целиком чёрного цвета, то суждение не совпадает с реальностью. Это опровергнуто.

Например, расовые теории, распространяемые нацистами, не были «злом самим по себе». Они были несостоятельными именно потому, что они не выдерживали критики в биологии. Нашлись эмпирические факты, которые делали расовую теорию как предсказание реальности слабой системой.

Например…

Посылка 1: Этот предмет — куб.
Посылка 2: Все его грани равны.

Если я скажу, что первая посылка доказывает вторую, то я буду лукавить. Эти посылки являются суть синонимами. В первой посылке уже содержатся факты, чтобы построить вторую посылку. Значит, я не доказал ничего нового — я только пересобрал старые факты в новое суждение.

Следовательно, доказательство полезно не тем, что оно приказывает или открывает «новое и уникальное», а тем, что пересобирает, переосмысляет факты и подаёт новое возможное использование старых данных.

Например…

Посылка 1: Этот предмет — красный.
Посылка 2: Этот предмет не чёрный.

Их нельзя назвать тавтологией и синонимами в полном смысле. «Нечёрный предмет» может оказаться и синим, и жёлтым, то есть, любого цвета, а не только красным. «Тавтология» заключается именно в повторении фактов. То, что предмет не чёрный, уже есть в первой посылке. Мы только находим новую связь («он не чёрный»), которую можно использовать под другим углом.

Единственный момент, когда «тавтология» не наблюдается, то есть, факты не повторяются, — это совершение новых эмпирических наблюдений.

Посылка 1: Первый предмет — красный.
Посылка 2: Второй предмет — синий.

Это уже два разных независимых факта. Вторая посылка не следует из первой, и наоборот.

Под «дерзкий» и «агрессивный» я понимаю те утверждения, которые не заискивают и не ищут уточнений, которые рубят с плеча, потому что им хватает для этого силы. Подобным дровосеком я бы выделил Фридриха Ницше: его афоризмы и есть дерзкие доказательства-утверждения. Но не будем забывать, что для того, чтобы они имели силу, Ницше расписывал сотни страниц объяснений своих идей, то есть добавлял к ним доказательства-следствия. Без них мы видели бы только подростковый бунт, то есть не понимали бы Ницше. Сильные убеждения есть дерзкие воодушевляющие утверждения, подкреплённые грамотными следствиями.

Софистика есть искусство убеждения. Не воспринимайте это слово в значении «враньё» или «грязные приёмы» (не уподобляйтесь обиженке-Платону). Не нужно быть обманщиком, чтобы уметь хорошо убеждать. Я даже больше скажу — будучи социальным животным, тебе необходимо уметь убеждать. Это и есть основа коммуникации.

Он не пытается убедить, не пытается понять свои идеи, не пытается разобраться, почему он сам так считает и почему так могут считать другие. Он уходит от себя в объективность. Он ищет Бога, Мир Идей, некого верховного Кандидата в Госдуму, который от его лица будет транслировать его идею. Он не говорит: «Это моя позиция, и я буду её отстаивать». Он говорит: «Это позиция Кандидата, спорьте с ним!».

Его действия есть суть не доказательство или объяснение своей позиции, а аппеляция к авторитету. Например, он не говорит: «Дарвин утверждал X, и я с ним согласен; я тоже утверждаю X, и на этой основе утверждаю и Y». Он лишь говорит: «Дарвин утверждал X; значит, он прав».

Аппеляция к авторитету (неважно, к какому — к живому человеку, Богу, концепциям, Логике, Миру и т. д.) не доказывает, не показывает, не предсказывает, так как это только ссылка на чужое «мнение». Но оно не имеет силы. Значит, человек, стремящийся переложить ответственность за доказательство, то есть раскрытие собственной позиции, на Кандидата есть малодушие.

Моё «малодушие» является не оценкой, а фактом, описания свойства.

Представьте, человек панически боится собак, даже маленьких и безобидных. Видит собаку — и его штаны уже неметафорически мокрые от страха. Он трус? Да. Не в значении «слабак/плохой/немощный», а в значении «тот, кто боится».

И когда ты прячешься за объективностью из-за недостатка силы жизнеутверждать самостоятельно, то ты малодушен. Это не оценка («ты плохой»), а факт и диагноз. Что делать с диагнозом, решать человеку:

• Ты не хочешь утверждать самостоятельно? Тебе нравится быть малодушным? Окей, можешь оставаться так, твоё право.
• Тебе не нравится? Тогда почему ты ещё малодушен? Меняйся, и это тоже твоё право.

Мораль часто выступает как попытка оправдания собственных действий и желаний. Моральный человек говорит: «Я захотел это, потому…» — и это автопоражение. Он не пытается описать мир таким, какой он есть, а пытается оправдать его, сделать его виновным или невиновным, как судья. Такому человеку не хватает наглости утверждать и жизнеутверждать. Вместо того, чтобы утверждать свои ценности и терраформировать мир, то есть воспринимать мир и менять его, он пытается запечатлеть его «первозданным», «истинным». Такой человек есть верующий в миф о пещере и тени, верующий в объективную (наивную) метафизику. Я вижу это одним из самых слабых актов малодушия.

Например, не нужно оправдывать то, почему идёт дождь, чтобы крестьяне ждали дождя для орошения посевов. Объяснение дождя нужно, чтобы понимать его природу более глубоко — это называется «наука». Но сам дождь уже является целостным фактом и без науки — ни одно оправдание не сделает факт более реальным. Целостные факты не нуждаются в оправданиях своего существования, чтобы быть — ведь они уже существуют. Существование целостного факта есть оправдание самого факта.

Например, что значит «добрый человек»? Чаще всего имеется в виду сопереживающий, сентиментальный, чувствительный. Такой человек, который видит грустное видео про бездомных котят и плачет. Но часто под «добротой» понимают и активное действие, а не только чувство (то есть действие есть неотъемлемый признак доброты).

Какие суждения можно делать про человека, плачущего над видео? Он только созерцает и реагирует, но не меняет своего поведения. Тогда он добрый? Сложно так его назвать — он не помогает и остаётся безучастным. Тогда он злой? Тоже сложно так назвать — у него нет агрессивного деструктивного мотива.

Поэтому я считаю, что понятие «добрый человек» не обозначает одного качества, а смешивает несколько различных качеств, поэтому непригодно как точный инструмент описания. И я нахожу более практичным называть человека эмпатичным, сентиментальным, чувствительным, заботливым вместо бирки «добрый».

Если «добрый» не говорит о человеке ничего точного, это необязательная (если не даёт ничего) или лишняя (если мешает понимать сущность человека, добавляя только стереотипы и предубеждения) конструкция.

Как Юм пробудил Канта, так и некое событие в жизни пробуждает человека.

Пробудившись, человек не может видеть мир иначе. Он неизбежно начинает переоценивать ценности. Он говорит: «Теперь я понял, что A есть близкая мне концепция, а B — отвратная».

Пост-мораль как система только показывает, раскрывает, объясняет, то есть делает убеждения. Она не скрывает этого и остаётся радикально честной. Пост-мораль не такая малодушная, как мораль, чтобы искать последователей. Ищешь последователей, Мораль? Ищи нулей!

Но пост-мораль не нуждается в последователях, то есть, они не необходимость. Последователи не питают пост-мораль и не продлевают ей жизнь. Нуждается ли в питании молоток или гвозди в ящике стола? Нет. Они лишь инструменты, подчиняющиеся цели. Я готов дать свой молот каждому, но выбор всегда за человеком. Если человек примет его, то это теперь его молот, его пост-мораль. Это не моя великая победа, я не «затянул нового приспешника в великое логово аморалов». Это его собственное решение, а вот победа или поражение — покажет время и он сам.

Человек, воруя тезисы, делает их своей собственностью. Соглашаясь, например, с Ницше, он говорит: «Да, Ницше нашёл приятную мне концепцию; теперь ИМЕННО Я так считаю». Человек не может пользоваться только чужими тезисами — они тогда не были бы ему близки. В момент согласия человек присваивает тезис, и тезис становится его собственным.

Даже цитируя другого (что, казалось бы, похоже на аренду), человек говорит: «Этот человек думает так же, КАК Я». Если цитирование негативно (то есть «это неправильно»), то человек говорит противоположное: «Этот человек думает ПРОТИВОПОЛОЖНО МНЕ». Всегда в момент оценки всегда есть ссылка на себя и сравнение с собственным мнением.

Я вижу яблоко. Я могу представить яблоко. Я понимаю, что делать с яблоком. Следовательно, яблоко для меня имеет смысл.

Я слышал о философии майя. Я ничего не знаю о ней, кроме названия. Я не могу делать суждений о ней. Я не могу рассказать о ней другу. Я не могу использовать знания о ней. Следовательно, философия майя для меня не имеет смысла.

Инструментально — то, что совершается ради определённой цели с использованием определённого инструмента. Любая оценка, даже моральная, предполагает под собой инструментальность. Любая оценка предполагает под собой гипотетический императив. Категорический императив есть сокращение гипотетического императива.

Любое суждение типа «делай X» (категорический императив) сокращает «… чтобы получить Y или избежать Z» (гипотетический, инструментальный императив).

Например, императив «чисти зубы» не имеет смысла, если не добавить «… чтобы они были чистыми и избежать кариеса, разрушающего зубы». Категорический императив без понимания сокращённых частей есть просто рабство и узость ума, а не великий закон. Даже Кант мыслит инструментами.

Кант говорил: «Никогда не воспринимай человека как средство, только как цель». Но почему? Если бы эта мысль родилась «сама по себе», как будто явилась из мира идей, это было бы смешно. У всякой идеи есть основания — просто так даже мухи не летают. Скорее всего, Кант оправдывал свой императив тем, что иначе умаляется достоинство человека, а общество находится в хаосе. Но защита от хаотичного общества и умаления достоинства есть сокращённый гипотетический императив («уважай человека, иначе общество погрузится в хаос»).

Если утверждать, что оценивание всегда возвращает человека в поле морали, то это порождает много абсурдных утверждений:

• Жертва, которая боится хищника, делает моральное суждение о нём.
• Плотник, критикующий молоток за неисправность, морально осуждает инструмент.
• Судья, ставящий 10 баллов пловцу за его умения, морально одобряет его.

В подобных примерах мораль есть лишний элемент. Не нужно быть моральным, чтобы оценивать вещи, использовать их и понимать, что ты думаешь о них. Даже эмоции — страх, ненависть, отвращение, восторг — есть суть оценки. Всё это есть инструментальная логика.

Факт мира — это верифицируемые эмпирические данные. Например, кто-то говорит: «яблоко лежит на столе». Это проверяемо. Я вижу стол, вижу яблоко, вижу связь между ними. Следовательно, я вижу факт мира, а суждение того человека истинно.

Оценка не содержится в фактах мира априори. Например, я могу сказать «яблоко вкусное», но само яблоко не имеет в себе качества «вкусности». «Вкусность» нельзя зафиксировать приборами, нельзя дать ей конкретное значение (в суждении «длина стола есть 150 см» есть конкретное значение — «150 см»; нет параметра, в котором можно было бы выражать «вкусность»). Если и можно попробовать зафиксировать «вкусность», то получится сделать это лишь косвенно — искать верифицируемые качества, через которые можно косвенно прийти к «вкусности».

Не существует оценки в вакууме, она всегда подчинена какому-то критерию. Например:

Дом большой/маленький. Как это понимать, если у нас нет стандартов, то есть, критериев оценки? Без критериев любая оценка просто пустой звук.

Если я скажу, что «большой дом» — это дом выше 3 этажей, то это уже верифицируемое утверждение.

Человек — слишком разностороннее и многогранное животное, чтобы давать ему оценку, которая будет описывать его целиком. Любое животное по определению невозможно описать в трёх словах — их невозможно знать, их воспринимают как шум!

«И всё, что люди знают, а не просто восприняли слухом, как шум, может быть высказано в трёх словах»

Человек не атомарный факт и даже не сложный факт. Он «мета-сложный» факт (то есть, сложение многих сложных фактов). Если об одном сложном факте можно сделать суждение (например, «эта мелодия — приятная»), то о мета-сложном невозможно сделать единого суждения — такое суждение будет совпадать с одним сложным фактом, но противоречить другим.

Даже если отношение сложное, например, «мелодия и приятная, и грустная, и пугающая» — это цельное сложное отношение, но это единый факт и единая реакция (конкретная вещь — конкретная реакция).

На человека мы не реагируем целиком, мы реагируем на его деяния. Следовательно, и оценку надо давать деяниям, а не всему сложению деяний (человеку).

Представим, например, фигуру политического дьявола XX века — Адольфа Гитлера. Его воспринимают до сих пор как «абсолютное зло», и подобный взгляд появился не безосновательно: его деяния и политика нарушили ценности многих людей. Но говоря: «Гитлер есть абсолютное зло», мы отрицаем любые его проявления, которые могли бы назвать нейтральными или положительными. Например, Гитлер любил рисование или испытывал сильную привязанность к своей собаке Блонди. Делать об этом суждения на основе только политической деятельности Гитлера («Раз он был нацистом и убивал людей, значит, он везде плох!») есть логическая ошибка и проецирование.

Из этого следует, что любая оценка в адрес человека — и положительная, и отрицательная — будет грубым допущением.

Следовательно, корректнее говорить:

• «Гитлер распространил нацизм и стал началом самой страшной войны XX века. Я это осуждаю».
• «Гитлер любил свою собаку. Я это деяние одобряю».

Под «идеями» я имею в виду мысли человека и деяния как их выражение.

• Мальчик перевёл старушку через дорогу. Помощь — идея, мальчик — человек. Я уважаю идею (помощь), а не человека.
• Муж избил свою жену. Насилие — идея, муж — человек. Я желаю смерти идее (насилию), а не человеку.

Мы имеем дела именно с людьми, а не с деяниями и идеями. Идеи есть феномены, свойства, по которым мы узнаём людей. Человек всегда пытается понять то, с чем он имеет дело, и дать ему оценку, то есть, вписать в своё мировоззрение и в список своих инструментов.

Нельзя говорить: «Я нейтрален к молотку, я лишь считаю его свойство забивать гвозди полезным». Это идеальная модель, и она полезна. Но молоток легко свести к «вещь, имеющая свойство забивать гвозди», следовательно, и свести его к одному свойству, одной идее и одной оценке. Человек же есть мета-сложный факт, есть сборище многих оценок, поэтому так его огрубить некорректно с точки зрения познания. Но в бытовой жизни нам нужен ярлык, обобщение, «краткий пересказ» — то, что будет кратким выводом из всех главных оценок о человеке.

Например, как бы сильно Гитлер не любил свою собаку и рисование, это не может сравниться с его политической деятельностью по влиянию. Поэтому максимально честным будет подобное суждение:

«Я вижу политическую жизнь Гитлера его основным деянием. Это деяние я крайне презираю и осуждаю. Следовательно, Гитлер для меня связан в первую очередь с этим осуждением. Я не буду переносить это осуждение на все его прочие деяния автоматически, но я уже не могу смотреть на него без опаски».

В усреднении не размазываются все деяния и не ищется «алгебраическое среднее число». Используются медиана чисел и пиковые точки (самые влиятельные деяния).

Под словом «первичный» я понимаю «основное в структуре». Существование Ego предшествует любым желаниям, целям, качествам.

Они «вторичны» именно во временном и структурном плане. То, что они вторичны по отношению к Ego, не умаляет их. Это просто указание на структуру: Ego рождает желания.

Например, яблоко. Оно просто есть. То, что я объясню его происхождение (оно выросло из цветка, цветок появился от опыления пестика, а пестик был на яблоне…), не сделает его более или менее реальным. Схема происхождения есть показ его свойств, а не оправдание бытия.

Факты невозможно доказать. Их можно только показать. Нельзя доказать существование. Но можно его поднести другому человеку и сказать: «Это яблоко». Это есть показ и объяснение существования факта мира.

Деление на «факты Ego» и «факты мира» довольно условны. Важно то, что мы в них видим.

Факт Ego описывает человека, осмысляющего мир. Его может обнаружить только сам носитель Ego, а остальным людям можно только показать вербально (убедить). Если мы замечаем в теле факты Ego, то мы их замечаем через внутренние чувства.

• Болит сердце? Факт Ego.
• Любовь или ненависть к кому-то? Факт Ego.
• Сила или слабость? Факт Ego.

Факт мира описывает мир вокруг человека, вокруг Ego. Их может обнаружить не только сам носитель Ego, но и прочие люди (то есть, прочие факты мира).

• Мой рост и вес? Факт мира.
• Перелом кости? Факт мира.
• Мои физические способности? Факт мира.

Один из ярких примеров подобных пост-моралистов — Фридрих Ницше. Он не рассуждает о вещах, близких ему, в инженерном духе («Хм, а что есть мораль? Как её использовать? Если покрутить, можно найти…»). Он рубит сразу — «Это мне отвратно, я это отбрасываю; это мне близко, это я принимаю!». Он не «инженерит», но он остаётся радикально честным перед самим собой. Он не ищет за звёздами основания и утверждает своё «Я хочу!» как достаточное основание для желания.

Другой яркий пример — Альбер Камю. Он был противником систем и не делал утверждений о смысле жизни. Он лишь делал то, в чём находил личный смысл. Его Мерсо в «Постороннем» есть крайне точный пример пост-моралиста.

Здесь есть тонкая грань в восприятии.

Пост-моралист может говорить: «Мне не важно, как другие это интерпретируют. Если для меня эта концепция есть X, то она такой и будет!»

Экзи-инструменталист следует похожей логике, но уточняет её: «Мне важно то, что можно делать этой концепцией, то есть, то, как я могу её использовать. Для меня важно в молотке то, что им можно забивать гвозди. Значит, молоток есть инструмент для забивания гвоздей. В стуле важно то, что на нём можно сидеть. Значит, стул есть инструмент для сидения. В моём романтическом партнёре мне важна его нежность и взаимная любовь, которую могу выражать я и которую могу принимать от него. Значит, романтический партнёр есть инструмент для любви».

Плотник, когда видит древесину, уже представляет, как будет её использовать и что из неё сделает. Если он видит металл, он даже не думает о нём как об инструменте или материале, потому что это уже вне его интересов.

Вспомним «романтический партнёр есть инструмент для любви». Вредно понимать эти слова в духе «хехе, я злой гений-манипулятор, я манипулирую девушкой ради любви». Но «инструмент для любви» и манипуляция есть оксюморон.

Если ты хочешь добиться взаимной любви, то ни одна манипуляция не поможет достигнуть здоровых отношений. Значит, манипулятивные отношения уже не «любовь». Когда я говорю «инструмент для любви», я уже подразумеваю определённое бережное отношение.

К тому же, я нахожу логику «использование = грубость» странной и непонятной. Вы швыряете молотки об стену? Вы ставите свёрла, чтобы дрелью было невозможно пользоваться? Нет. Даже неживые вещи хорошие Мастера берегут.

Если ты что-то используешь, значит, ты нашёл в этом хорошие качества.

• Если ты используешь друга (общаешься с ним), значит, с ним приятно проводить время.
• Если ты используешь учителя (учишься у него), значит, у него есть важные знания и умения.
• Если ты используешь девушку (встречаешься с ней), значит, ты чувствуешь себя в комфорте и безопасности.

Здесь продолжаю описывать своё непонимание всё к той же логике — «инженер = сухой, скучный, апатичный». Инженер есть изобретатель, перерабатывающий концепции. Он лучший собственник концепций, ведь он имеет их и меняет ради своего замысла. И он настолько обожает своё дело, что позволяет себе быть максимально точным и педантичным. Витгенштейн писал бы свой «Трактат», если бы ему было скучно и по барабану на факты? НЕТ! Он с точностью описывал свою систему, потому что это было для него дорого. И мало того, что он строго описывал факты, он дал сильное эпистемологическое и этическое правило — «О чём невозможно говорить, о том следует молчать»! И после такого вы говорите, что Инженеры бездумны и скучны?!

Есть два типа фактов Ego:

• то, что есть (чувства, боль, ощущения, мысли)
• то, к чему стремится Ego (этого нет, но желаемо)

Цель есть второй тип.

Когда человек задаёт себе вопрос: «А как вообще я могу понимать, чего хочу? Может, я думаю, что люблю, а на деле нет?», он проявляет себя малодушно, как моралист, ищущий Папочку, который будет думать и судить за него.

Подобная мысль похожа на вопрос к цветам. «Красное, а почему ты именно красное? Может, глаза меня обманывают, и ты не красное? Как я могу понять, что ты истинно такое?».

Тебе правда не хватает того, чего тебе дают, и ты требуешь такую роскошь — несуществующую концепцию «истина»?

Вредно вообще не задавать себе вопросов. Молчание есть Рабство, потому что это отказ от рефлексии, позволяющий навесить на тебя любую мораль. Подобный «молчун» занимается пассивным курением в компании моралистов: сигарет в рот не берёт, решений не принимает, но стоит и впитывает клубы морали против воли.

Но в чём тогда разница вопрошаний?

• Моралист скрывается от себя. Даже спрашивая у своих чувств, ему не будет достаточно. Он параноик, он не имеет достаточной силы для познания.
• Пост-моралист в первую очередь спрашивает у своих чувств. Радостно? Нужно. Противно? Опасно (значит, нужно либо менять подход, если разум находит это нужным действием, либо уходить, если разум не видит его необходимым). Скучно? Сомнительно; нужны другие советчики (разум, выгода, прагматизм). Если и им скучно, то действие не имеет смысла.

Одним словом, разница кратка — в радикальной честности.

Но что считать про главного «параноика» и отца западной философии, верующего в «обманывающего демона»? Он малодушен? Нет, Декарт, ты познавал что ни на есть пост-морально. Твоё сомнение было радикально, но было жизнеутверждающим, ты искал основы, которые можно использовать. И в конечном итоге, ты их нашёл, хотя они и были далеко не идеальными. Но ты созидал, а не ныл в уголке: «Меня демон обманывает, следовательно, я не хочу существовать». А ты сделал с точностью наоборот: «Я СОМНЕВАЮСЬ, следовательно, я существую и буду существовать».

Например, Бог в христианстве не запрещает грех, он лишь даёт ему оценку — «грех есть болезнь». Он не говорит: «грех не может существовать», ведь он уже существует. Он говорит: «грех делает твою жизнь хуже; последствия слишком болезненны, чтобы считать грех позволительным».

Невозможно нарушить закон всемирного тяготения Ньютона. Если ты найдёшь способы левитировать и игнорировать гравитацию, значит ты нашёл лазейки и исключения этого закона. Это не опровержение. Это уточнения.

Любой человек имеет возможность убить другого. Но есть структуры (прокуратура, судебные системы), которые назначают за это конкретное наказание (последствия).

Но общественный закон не работает так же точно, как физический. Если ты убьёшь человека, ты не телепортируешься в ту же секунду в тюрьму. Но общественный закон задаёт жёсткие рамки системы. Если эти рамки не соблюдаются, значит, либо преступник ещё не найден, либо система работает неисправно (например, из-за коррупции или проф. непригодности сотрудников).

Например, убийства считают злом не потому, что оно «неправильное» или «так нельзя» (если убийства пытаются ограничить, значит, они уже существуют, им нельзя сказать «вас нет!»). Убийства считают злом, потому что многим людям отвратны их последствия, например:

• Лишение агентности человека (теперь он не жив, не может сам распоряжаться своей жизнью; лишение жизни было сделано против его воли);
• Трагедия для членов его семьи и близких (жены/мужа, родителей, детей, друзей и так далее).

Суждение «убийства есть зло, так как такому нельзя происходить» абсурдно. Если бы убийствам «нельзя было происходить», то они бы не существовали — они были бы тем, что не имеет места, тем, что противоречит цели Бытия.

Например, никто не мог сказать Адольфу Гитлеру: «Ты не можешь быть таким! Ты не можешь истреблять евреев и устраивать зверства!». Ведь для его действий не было онтологического запрета — подобные возражения есть сокращённая форма возмущения: «Я считаю подобные действия отвратными!».

Если ты хочешь быть вторым Адольфом Гитлером, и ты станешь им — найдутся Советы, которые будут тебе противостоять.

Мир — особенно социальный мир — есть противодействие сил. Люди обязательно ответят, если ты идёшь вразрез с их принципами («мы не хотим, чтобы ты это делал; мы сделаем всё возможное, чтобы защитить наши идеалы»).

Юридическое право полностью основывается на этом принципе. Оно не говорит: «Убивать нельзя». Оно говорит: «Хочешь убить? Попробуй. Дерзай. Вот только ты отправишься по статье уголовного кодекса отсиживать срок».

Например, большинство людей находят убийства злом. Это не «мораль рабов», суждения слабаков, которые не решаются убивать. Они искренне считают это отвратным — они не могут считать убийства близкими, рассуждая и эмоционально, и рационально.

Но есть меньшинство — маньяки, убийцы, грабители и прочие. Они находят в убийствах то, что им близко. Их общепринятая мораль не убедила достаточно, чтобы не совершать убийств. Значит, «запрещать онтологически» не поможет. Помогут только противодействия (последствия).